ДНЕВНИК
На главную Карта сайта Написать Найти на сайте

Кастинги на сериалы, съёмки фильмов и сериалов. Пробы в кино. кастинг, ТВ, съемки, шоу-бизнеса, кандидаты, портфолио, кино, сериалы, кинопробы Актёры и актрисы. Кастинг ТВ

Проводятся кастинги на сериалы, а также кастинги в кино. Яндекс должен быть рад :) о кинопробах на кастинге

Я
Как я себя понимаю
Как они меня понимают
Мои любимые герои
Избранные работы моего отца (фотохудожник Леонид Левит)
My Brando
Новости моей творческой жизни
Моя мать и её музыка (пианистка Мира Райз)
МОИ ТЕКСТЫ
Поэзия
"пожизненный дневник" (из книги стихов)
"строфы греховной лирики" (из книги стихов)
"лишний росток бытия" (из книги стихов)
"вердикт" (из книги стихов)
"звенья" (стихи)
Проза
"Внутри х/б" (роман)
"Чего же боле?" (роман)
"Её сон" (рассказ)
"Евангелист Антоний" (книга которой нет)
"Свободное падение" (ситуация поэта)
Человек со свойствами / роман
Публицистика
"как я устал!" (очерк)
"похороны по-..." (очерк)
"об интуиции" (4 наброска)
"убийственный город" (эссе)
мои интервью
панчер (эссе)
Жоржик (эссе о Г. Иванове)
Философия
"на Бога надейся" (софия)
"рама судьбы" (софия)
"Зло и Спасение" (софия)
ИЗОСФЕРА_PICTURES
Хомо Эротикус (эротическая графика)__________________ Homo Erotikus (erotic drawings)
Как я видел себя в возрасте..._Selfportraits at the age of...
Юношеская графика (годы бури и натиска)________________ YOUTH - (years of "Sturm und Drang")
Графика (рисунки разных лет)____________________ DRAWINGS of different years
Строфы греховной лирики (рисунки)__DRAWINGS for poetry
ФОТО/цвет__открытие Италии PHOTO/colour__DISCOVERING ITALY
ФОТО/черно-белые__экстремумы молодости PHOTO/BLACK & WHITE EXTREMES OF YOUTH
ФОТО/цвет/гений места/Киев__PHOTO/colour/genius loci/Kiew
1 ФОТО / ЭПОХА ДИДЖИТАЛ PHOTO / DIGITAL AGE
2 ФОТО / ЭПОХА ДИДЖИТАЛ PHOTO / DIGITAL AGE
АУДИОСФЕРА_SOUNDS
Видео/аудио/инсталляции
JAZZ и другое
Jazz performances
 ДНЕВНИК
КРУГ ИНТЕРЕСОВ


поиск
 

Страницы: ...   15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  ...

 

19.06.2007

 

Франкфурт...

 

Германия очаровательна.
Мало кто, столь же склонный к порядку и так же мало приспособленный к жаре, как я, поймёт меня, кто не жил в Германии и не покидал её.

После жестокости италийского светила германское солнце ласково, даже нежно. Ты находишь здесь, на Майне, щедрую и свежую зелень, какая в Италии к концу июня уже сожжена. В Германии же зелень лишь матереет к июню, её долгая салатовая робость сменяется, наконец, уверенностью крепкой темнозеленой листвы. Бывает влажно, но всегда придёт на помощь предусмотрительный ветерок.

И необычайно трогателен после долгой разлуки немецкий порядок. Он воспринимается как явление смысла – жизнь упорядочена и осмысленна... сколько удобств предоставлено здесь человеку. Пусть он и не пользуется ими... пусть продолжает быть рыхлым и непредсказуемым существом, но они есть... эти бессчётные маленькие удобства, эти многообразные и так заметные мне черты разумной упорядоченности, которые делают наружную  жизнь в конечном итоге лёгкой, посильной, приятно предсказуемой... которые позволяют тебе, освоив нехитрый распорядок, практически на автопилоте исполнять необходимые процедуры, плавно вращаясь в немецком механизме, отдаваясь течению дня... своим мыслям...

Какими безумцами или наивняками надо было быть, чтобы самим накликать на себя страшное возмездие, разрушившее до основания немецкий порядок и саму Германию. Дважды немцы пытались империалистически обустроить Европу. Слишком много было в них порядка и страсти к порядку, слишком нагляден был им их преобладающий немецкий смысл... слишком очевидны были пороки прочих, не умеющих так последовательно мыслить, так до деталей конкретно видеть и так тщательно, так добросовестно и самозабвенно делать. С ними сыграл злую шутку их собственный порядок, их непогрешимая последовательность. Нельзя делать вывод, что если ты разумней... или даже определенно порядочней, то все должны быть такими, как ты... должны (хотят и могут) жить так же разумно и упорядоченно, как ты. Ошибка! – здесь нет прямой логической последовательности. Здесь вообще нет последовательности... здесь всё непоследовательно... кто-то хочет быть беспорядочен, и надо позволить ему... иначе он восстанет на твой порядок. Просто не надо его трогать, пусть живёт «Кучей»... он хочет так жить. Там внутри этой «Кучи», есть, возможно, тепло и свет, которые тебе даже неведомы. По крайней мере, надо допустить, что внутри «Кучи» есть некая иная жизнь, и она имеет право. Хотя... как трудно это допустить, глядя на мир с очаровательно размеренных и размеченных, аккуратных и аккуратно заселенных торговлей улочек Франкфурта.
Leipziger Strasse, всего в избытке... торговые ряды, образующие спонтанный, но ненавязчивый в силу абсолютной чистоты и аккуратности, восточный базар прямо на тротуарах, предлагают красивые фрукты и изобильные овощи. Улица многолюдна, но гама нет... люди вежливо приглушены, все принимают условия суровой игры в общежитие, и именно поэтому оно не так сурово. Разум, порядок... Германия.

 

Тихий вечер июньского вторинка на Leipziger Strasse. Итальянский ресторанчик называется «Da Nico» («У Нико»). Кёльнер, – толстый и смуглый сицилиец лет под шестьдесят с лицом так и не возмужавшего подростка, золотой цепью на бронзовой шее и смачным диалектом, – вполне создаёт необходимую атмосферу. Сам же Nico - весьма неприметный, даже прозаический и быстрый в движениях субъект. Он совсем не живописен. В нём нет итальянского колорита... он пропорционально сгладился и посерел. Он согласился на Германию. И мясо у него с гриля не отличается ничем особенным. Но тишина почти пустой улицы, сохранившей невозмутимую и прекрасную аккуратность, но нежное вечернее солнце, ласкающее идеально чистую брусчатку и такие же идеально чистые спины авто, лоснящиеся безупречным лаком, но..... – страна некрасивых и верных немок... страна самых надёжных и самых свежевымытых в мире машин.
Неожиданная мысль о Москве... как оскорбление человечности. Ужас накатывает, тоскою могильной пробирает, от одного только воспоминания об этой бескрайней помойке... об этой смертоносной агрессивности... об этом нечеловеческом холоде и нечеловеческом лике, о замызганных улицах, замызганных взглядах и замызганной матом речи... о манжетах брюк, превращающихся в деревяшку от ежедневной пропитанности месивом из снега, пыли и химических растворителей, которыми посыпают гололёд, от которых у собак трескются подошвы лап - ... о тотальном беспорядке и полной невозмоности жить... да даже просто привыкнуть к этому непрекращающемуся ежедневному кошмару. «Куча» - Горенштейн абсолютно прав.

Но о чём я... Господи ты Боже мой!

Куча... куча... - извращенцу, отщепенцу и добровольнолишенцу вроде меня не пристало даже думать о великой северной стране, которую нельзя не любить, которую нельзя просто так покинуть... – только предать (ведь из России не уезжают... это из других стран уезжают/переезжают... а Россию предают!).

Неа, не по рангу мне любить и поминать Россию. Мне, пожалуй, ещё по рангу ожидать, когда она придёт – милая женщина/девочка, успевшая уже стать бабушкой, но всё ещё не сменившая девичью кожу на кожу зрелой женшины.
Как поздно... как поздно дарует мне судьба мою Д. через неё я вновь возвращаюсь в родные пенаты еврейской женственности... пенаты, давненько уж, двадцать с лишком лет, как преданные (опять преданные!) ради новой «родины»: православной души, славянской плоти, русых волос и длинноногой русской курносости.

И вот он – наш последний и единствнный аргумент в пользу жизни: это вот ещё юное тело, извивающееся в твоих руках... всхлипывающее и взрывающееся задохнувшимся сипом, просящее и добивающееся.
– Поцелуй меня сюда!... – она изящным жестом подхватывает правую грудь и подставляет моим губам сосок.
Ей надо.
И ты знаешь, что жив, пока можешь удовлетоврить её жгучее желание...
Ты жив, пока, склонившись, держишь во рту и играешь языком с этим тугим милым образованием, а над тобою мечется буря сладких стенаний.

Хм..хм – гедонизм тугой и зрелой еврейской женщины в девичьей коже.
Вообще-то ты давно уже сыт по горло этим гедонизмом... но теперь, когда ты почти стар... о чём сожалеть?.. что привередничать? Пусть она будет... твоя давняя нетронутая Д., пусть колышется и шумит, как безмысленный тростник, её сладкий гедонизм... пусть хватает её небольшая ладошка твоё седое плечо... пусть гладко скользит под тобою её дельфинья кожа...
...пусть состоится этот не очень интересный тебе (никогда не был особо интересен) коитус... состоится ради всего сладкого и предчувственного, что до него.... ради всего ароматного и шумного, что вкруг него.... ради всего расслабленного и блаженного, что после него... – ради жизни.
Пусть всё совершится наперекор тому мостику в гнилом лесу Ной-Изенбурга, где мы молчали и молча говорили, где под густой запах дикого чеснока мы немо признавались друг другу в том, что нам плохо порознь.
Пусть всё совершится наперекор моей бессильной ярости, изгнавшей Д. из моего дома; наперекор её последней «нечестности», смявшей условное приятельство семей и ещё уцелевшие узы на целых 12 лет.

Последний аргумент в пользу жизни?
Или последний аргумент самой жизни?
Д., которую ты желал 12 лет назад, но которая лишь теперь созрела до осознания ещё тогда предсказанной тобою неизбежности переменить участь, то есть разбросать-разметать всю свою бестолковую жизнь, очиститьтся от хлама ненужных людей, сбросить удавку постылых связей и... сдаться на милость твоих желаний и своих страстных чувств, твоей застарелой тоски и своей глубокой многолетней тяги. Тогда ещё должна была она переменить участь... ещё тогда... потому что после встречи в нашем доме у неё уже не было путей назад в предыдущую жизнь. Но она вернулась всё-таки в предыдущую жизнь и измучилась ею до полного отчаяния, покончила с собой... ну а теперь... теперь словно встала из могилы, такая живая, юная... такая влекущая.

Теперь!.. когда ты уже стар и мало способен к жизни... вот только последний аргумент... 
Какой стыд! Господи, стыд-то какой! И какое блаженство. Тьфу ты, пропасть!

Этот последний аргумент – это почти капитуляция...

 

А на Франкфурт обрушились громы.
И потоки воды.
Где-то там залило провинцию... келлеры потопли вместе с имуществом, брусчатка залоснилась.
О, заветные и невозвратимые края душевной полноты!
Я способен был шататься по этому упорядоченному и прозаическому городу, рожая стихи с легкостью морской свинки... и какие стихи. А поэзия ведь не в городах... не города её делают, это она вдруг щедро дарует им летучесть мечты... или жестоко оставляет пресмыкаться в прозе. Ты, человек... ты есть единственный тот, который дарует жизни поэзию.

 

Суббота 23 июня 2007 г.

Мимо церкви.

Но это не церковь... лишь здание церковное, а внутри – это ясно сквозь большие стеклянные двери, глядящие из под отверстых церковных врат – какой-нибудь Verein или Gemeindschaft… или ещё чего, у них много всяких своих названий.
Сидят спинами ко входу... поют. Мне слышны отдельные звуки, в мелодию не слагающиеся. Вот они, люди в дух устремлённые... они собрались в субботний день петь хором... просто так, просто потому, что их германские души ищут упоения музыкой. Как прекрасно... должно было б быть. Как светло б должно стать у меня на сердце.

Но почему не становится?
Почему мне противны эти прилежные спины... почему меня слегка подташнивает от этого смиренного и бессребренного служения культуре? Почему я с тоской думаю об Италии, где все давно уже пьют только кофе и говорят только о деньгах?

24 июня 2007 г.

Волшебный воскресный вечер.
Ужин у турка.
Два итальянских ресторана на квартале и оба закрыты.

Итальняцы в Германии не работают по воскресеньям. Наверно их слабая латинская душа не выдерживает праздничного гробового молчания воскресной Германии.

Франкфурт умер.

Девятнадцать тридцать в июне, солнце ещё высоко, а на улицах уже давно практически никого.

Нет, кафе заполнены – это видно.

Но не слышно.

Кто-то откючил звук.

Но какая чистота... какая перфектность Umgebung!

Как девственна голубизна вечернего неба над Майном, как зелены платаны в парках...

...только голова болит и жить не хочется.

Жизнь не только совершилась, но и завершилась... такое вот чувство.                                                 

Прекрасно... прекрасно!!!

Тут тебе ничто не помешает.

И никто не помешает.

Повеситься.      

 

La dolce vita.

Прямо на Offenbacher Landstrasse... да-да, просто-таки под носом у доктора, к которому я приехал лечиться – ну ладно, обследоваться – итальянская gelateria (кафе-мороженое). Мало того – оно называется «La dolce vita».

Мало того – по стенам развешены фотографии из Феллини: Марчелло и Анита крупным планом.

Мой нежный Марчелло...

Но омерзительней всего чувство дома, которое возникает у меня здесь на этом итальянском островке посреди образцово упорядоченной германской жизни.
Вбегаю и стремительно обращаюсь к стоящему за стойкой по-итальянски. У него слабо вспыхивает лицо... ему тоже вдруг сделалось как-то неразборчиво сладко, пусть на секунду, но сладко стало ему в его повседневном изобилии мороженого.

Ну ладно, допустим – он услыхал родной язык...

А я?
Я-то что?
С чего я-то так возбудился близостью итальянцев, а?

 

Взгляд из окна.

Дождь в очередной раз отпустил.

В окно - свежесть.

Я хочу и могу любить всех.
Да, вот именно сейчас... именно в эту самую минуту.

Но почему теперь?..

Меня только что кардиограммно прокатили на испытательном велометре... и сообщили, что сердце у меня годится для Тур де Франс?

Неужели из-за этого только? Но я, собственно, и не слишком тревожился за сердце... Господи, неужели я такой патологический трус, что простое сообщение – "инфаркт почти не виден!", способно отворить во мне фонтан любви к человечеству?

Фу... какой позор!

Но может... может быть, это всё-таки проглянувшее солнце? Может это разорвавшиеся тучи, показавшие синюю подкладку, по которой они так отлажено, так бесшумно скользят?

Кто теперь вычислит?

Кто докажет мне, что не успокоенная трусость, а созерцание природы, приподнявшей мокрую зеленую голову после ливня, дарует мне приступ жизни... эту стремительно пронзающую весь организм странную и страстную потребность обнять и пожалеть всех.

 

30 июня 2007 г.

«Сад вечерний, вечный сад//мне сегодня не в отраду//ты уводишь в сон из ада//а во сне всё тот же ад...»

 

Вечерний сад на Zeppelin Alee. Роскошь громадных линялых платанов, ещё сырых после ливней. Зайцы, прыгающие как кошки и уверенно пасущиеся на газонах прямо посреди города.
Как ты -  прелестный немецкий парк – далёк от вечного моего сада... от моего потонувшего в прошлом Киева и от самого этого прошлого, такого близкого и незапамятного.
Как всё глухо... как невыразимо грустно...

И как мучительна бестолковость, незначительность, неинтересность всего того, что может написать о себе человек.

Мужчина ещё долго живёт уверенностью, что он будет интересней, если станет писать о своих женщинах... какое заблуждение, какая нищета эксгибиционизма.
Как прав был Н. А., совершенно почти скрывший свою интимную жизнь.

Я стал неинтересен сам себе... ха-ха – вот теперь, теперь, когда я стал интересен другим, именно теперь я сделался неинтересен себе.

Всю жизнь я жил уверенностью в лермонтовой правоте, что «история души человеческой может быть интересней истории целого народа...»... но ныне я одинаково сомневаюсь в интересности любых историй. Одинаковы они все... мы все постыдно, убого одинаковы.

И только вечерний сад на Zeppelin Alee даёт прохладу какой-то неподдельной интересности, остужает стыд... врачует грусть.

1 июля 2007

Сегодня, наконец, мне разрешено было присесть среди платанов. Скамейки просохли от дождей... впитали и просушили сырость, и я провёл полчаса в зеленом шуме. Боже мой, как давно я не слыхал этого несравненного громкого шепота крон. А ведь когда-то именно они – шепчущие кроны – привели меня в стихи... да-да, они!

 

В пяти саженях от  земли
Совсем иной у жизни счёт.
Рассыпан свет в листвах шумящих,
Лениво небу предстоящих
В пяти саженях от земли.

Так это было... так сложились эти стихи из самых моих ранних.
Я пришёл когда-то под древесный шепот молодым и наполненным, непролитым, даже ещё неотпитым. И вопрос: «Что сказать?» показался бы мне тогда нелепым.

Как «что сказать?»... да всё сказать!

Мне было всё сказать...

 

Парит.
День пасмурен, порой рассеянно светел.
Воскресная тишина Германии...

Но среди платанов ты в свежести и волшебном шуме.
Они выдыхают ветер, раскачивая верхушки, блаженно пошатываясь в собственном дыхании.

Они самозабвенны и ты забвенен среди них.
Ну подарите же... подарите же мне хоть крупицу свежести внутрь!
Нет... они лишь  обволакивают меня своим дыханием... лишь кожу мою ласкают неровным ветерком.

Нельзя ничего получить внутрь снаружи. Только сам ты можешь одарить мир своей внутренней свежестью... оросить его своей душевной влагой.

Если она есть.

Пока она есть.

 

3 июля 2007

 

Без секса нельзя, но не в сексе дело.

Это я понял сегодня ночью.

Ну ладно... какой там ночью! Ночью мы спали. Но в те вечерние часы, что мы провели близко... в эти часы явилось мне сие гениальное открытие.

А что – и гениальное! Оно ведь целожизненное.

Впрочем, не исключено, что и это открытие не окончательное.

Но оно было явлено с такой живой очевидностью, с такой убедительностью...

Как однообразен сексуальный акт... как несуществен, хотя и абсолютно неизбежен.

Если ты не йог.

Я не йог.

Сегодня я вероятно познал нечто, что является искони женским знанием и женской привилегией... умение жить одним запахом, который ты вдыхаешь... одною кожей, которую ты ощущаешь под ладнями...

 

...жить тишиной и касанием – но ведь я знал это всегда...

... и-при-чём-тут-во-о-бще Германия?

";^/

назад далее




© 2005 Б. Левит-Броун