"на Бога надейся" (софия)
На главную Карта сайта Написать Найти на сайте

Кастинги на сериалы, съёмки фильмов и сериалов. Пробы в кино. кастинг, ТВ, съемки, шоу-бизнеса, кандидаты, портфолио, кино, сериалы, кинопробы Актёры и актрисы. Кастинг ТВ

Проводятся кастинги на сериалы, а также кастинги в кино. Яндекс должен быть рад :) о кинопробах на кастинге

Я
Как я себя понимаю
Как они меня понимают
Мои любимые герои
Избранные работы моего отца (фотохудожник Леонид Левит)
My Brando
Новости моей творческой жизни
Моя мать и её музыка (пианистка Мира Райз)
МОИ ТЕКСТЫ
Поэзия
"пожизненный дневник" (из книги стихов)
"строфы греховной лирики" (из книги стихов)
"лишний росток бытия" (из книги стихов)
"вердикт" (из книги стихов)
"звенья" (стихи)
Проза
"Внутри х/б" (роман)
"Чего же боле?" (роман)
"Её сон" (рассказ)
"Евангелист Антоний" (книга которой нет)
"Свободное падение" (ситуация поэта)
Человек со свойствами / роман
Публицистика
"как я устал!" (очерк)
"похороны по-..." (очерк)
"об интуиции" (4 наброска)
"убийственный город" (эссе)
мои интервью
панчер (эссе)
Жоржик (эссе о Г. Иванове)
Философия
 "на Бога надейся" (софия)
"рама судьбы" (софия)
"Зло и Спасение" (софия)
ИЗОСФЕРА_PICTURES
Хомо Эротикус (эротическая графика)__________________ Homo Erotikus (erotic drawings)
Как я видел себя в возрасте..._Selfportraits at the age of...
Юношеская графика (годы бури и натиска)________________ YOUTH - (years of "Sturm und Drang")
Графика (рисунки разных лет)____________________ DRAWINGS of different years
Строфы греховной лирики (рисунки)__DRAWINGS for poetry
ФОТО/цвет__открытие Италии PHOTO/colour__DISCOVERING ITALY
ФОТО/черно-белые__экстремумы молодости PHOTO/BLACK & WHITE EXTREMES OF YOUTH
ФОТО/цвет/гений места/Киев__PHOTO/colour/genius loci/Kiew
1 ФОТО / ЭПОХА ДИДЖИТАЛ PHOTO / DIGITAL AGE
2 ФОТО / ЭПОХА ДИДЖИТАЛ PHOTO / DIGITAL AGE
АУДИОСФЕРА_SOUNDS
Jazz performances
Видео/аудио/инсталляции
JAZZ и другое
ДНЕВНИК
КРУГ ИНТЕРЕСОВ


поиск
 

Страницы: ...   4  5  6  7

Не печальтесь о тяжелом «здесь», ибо дано будет в новом рождении легкое «там»! Не смущайтесь неудавшимся «сейчас», ибо предопределенное «потом» обязательно удастся! Все будет сквитано, ... все сбалансируется, кармическая справедливость справед­ливей Бога, кармический закон не терпит пустоты. Не повезет в этом теле, ... повезет в следующем, нынешняя бедность компен­сируется «заслуженным» богатством в будущем, неудача — «заслу­женной» удачей. И все это произойдет в жизни, в бесконечных вариациях все той же жизни в том же мире, в той же природе, в том же космосе, ибо без Бога не сбросит жизнь качества неискупленности, без Бога не будет Апокалипсиса, ... не наступит Преображение, не приидет Царствие не от мира сего. Да для Блаватской в том и беды нет, потому что она в Бога не верит и ничего духовно не теряет, провозглашая мироустройство по кар­мическому закону. Она-то не теряет, ... но Вы, дорогая Л. Я. ... Вы, которая хочет верить в Бога и Богу, — Вы теряете все. Ведь если нет Бога, то и святость христианских мучеников ничего не стоит, ибо святость — это всецелая духовная преданность Богу, а (Мученичество — это великое небрежение жизнью и телесным бла­гополучием во имя исповедания Господа и жизни в Нем, жизни иной, жизни вечной, в которую верит христианский святой, ко­торую призывает своим мученичеством Святая Варвара. И все это — жизнь иную и вечную, Бога и Царствие Его, победу над смертью через Воскресение, Богом даруемое, — все это теряете Вы, Дорогая Л. Я., когда соблазняетесь переселением души из тела в тело, когда челом бьете идолу кармического закона!

Мое письмо к Вам я начал с того, что Ваша искренность до некоторой степени оправдывает Вас. И теперь я вновь повторяю — оправдывает! Вас по-человечески искупает сама мука Вашей жизни,  ибо судороги смертного страха,  ... поражающие Вас сомнения в Боге, обжигающие касания совести, — все это уже есть ад. И через ад Вам идти до тех пор, пока не оставите Вы прельщение теософским безбожием, пока не сбросите с души своей, как паразита, соблазн, высасывающий Ваши внутренние силы, иссушающий веру, иска­жающий Вас. Однако, дорогая Л. Я., оправдание Ваше есть оп­равдание лишь по слабости человеческой, по бедности духовных сил. Это оправдание суть данное нам оправдание Господне:  «Бла­женны нищие духом!» Нас всех касается благодать этого оправдания,   ибо   все   мы,   рано   или   поздно,   изъявляем  слабость   нашу духовную,   наклонность к  соблазнам,  недостаточную стойкость вере. На то и даны Христовы заповеди о блаженствах, чтоб муке нашей и покаянию не было так бесприютно одиноко в безбожном мире.

Но Вы не хотите только каяться и молиться о неразумии своем. Вы желаете идти через чащу человеческой мысли, хотите рассуж­дать,   а  вслед   за  тем   и   осуждать,   т.   е.   изъявляете   претензию понимать. И тут Вы вступаете в мир, где нельзя двигаться «страстен единым произволом», тем более пролагать себе дорогу умственной грубостью и необузданностью бесконтрольных импульсов. Мир мы ли не просветляется и не расширяется вспышками дикости и внутренней истерики, хотя сами эти вспышки вполне могут послужить предметом размышления. Да, ... мир мысли, увы, несколько холодней мира бушующих первоэмодий. Но он и светлел, и стройней, и для духа, движимого любовью к Богу и божьей правде, путь мысли может стать путем восхождения. Если Вы хотите идти этим путем, то должны дать себе нелегкий труд задуматься, познать, ... разобраться. В противном случае покиньте мир мысли как мир для Вас непосильного труда, просите у Господа благодати веры, и будет ниспослана Вам! Я вовсе не хочу сказать, что идя путем мысли, не должно молить Бога об укреплении и вере. Об этом всегдашняя молитва всякого христианина. Но можно иметь и в силе мысли больше смирения, чем в кажущейся религиозности обскурантистского фанатизма. В Вас же тяжелейше сочетается обскурантизм в отношении мысли подлинно религиозной со склонностью к соблазну измышлением безбожным. Вы ненавидите подлинно религиозного мыслителя и предаетесь безрелигиозным мудрствованиям. Вы не в смирении божьем, а в безбожной ярости, ... не в вере, а в поиске гарантий, ... не в уповании на жизнь вечную в Боге, а в страстном алкании долгой жизни в мире! Вы многое исполняете наружно: молитесь, обращаетесь к святой великомученице христианской, держите перед собой изображение благочестивого православного старца, — т. е. как бы беспрестанно обращаете себя к миру иному, к его дыханию, ... к его духновению в этом мире. Но настоящей веры в мир иной Вы не имеете и на жизнь вечную не уповаете! Вы верите лишь в то, что видите, а видите вокруг себя только этот мир, только его царство. И снедает Вас желание как можно дольше не покидать этот, ... да, именно этот мир! Мудрено ли, что так люба Вам оказалась теософия!?! Вам внутренне столь дороги надежды на возвращение в этот мир все новыми и новыми рождениями, что Вы не проявляете и малой озабоченности утерей в кармических блужданиях собственного лица и, более того, неповторимого лица того, кого навеки избрало Ваше сердце, опознав в его целостном духовно-личном образе своего другого, своего любимого. Вас не пугает, что теософский план усовершенствования души обрекает Вас на вечную потерю того, что Вы полюбили навечно. Вот что пишет по этому поводу Блаватская: «...учение о перевоплощении ... выясняет, что эволюция человеческой души продолжается безостановочно, благодаря много­численным существованиям на земле, которые дают возможность самоотверженной душе продолжать свою земную деятельность, хотя бы личность, которая послужила для ее воплощения, и погибла...» (там же, стр. 405). Не исключаю, что Вы и не задумывались ни разу по-настоящему над значением этих слов — «...хотя бы личность, которая послужила для ее воплощения, и погибла...». В фокусе страстного внимания — и Вашего,  и теософского — «многочисленные существования на земле», обеспечивающие  «продолже­на земной деятельности», т. е. жизни. Тут уже не до заботы о богосотворенном лице, тут вообще не до заботы о божьем, тут одно человеческое, ... низменно-человеческое! Блаватская «умудряется» даже до разговора о «самоотверженности души». А Вы задумайтесь, Дорогая Л. Я., о каком это отвержении здесь идет речь! Самоотверженное — это такое, которое отвергает себя. Но себя душа как раз спасает, переселяясь в новую личность. Она отвергает Образ Божий   в   чертах   единственного   и  неповторимого  лица,   которое создал Бог, ... тот самый Бог, что и душу сотворил. Душа отвергает лицо, чтобы обеспечить самоусовершенствование, т. е.  она ампу­тирует часть целостного человеческого состава, чтобы дальше спасать и совершенствовать другую. Великая христианская надежда на воскресение целостного человека, уникального богосотворенного существа, подменяется автономной и автоматической,  по кармическому закону,  хирургией бесконечного ампутирования лица и бесконечного  (или  неопределенно  долгого)  перемещения  души в другие лица с бесконечным (или неопределенно долгим) возрождением в том же самом неискупленном мире, где она уже потеряла невесть сколько лиц.  Что ж, для людей без Бога нет и надежды на Воскресение, а где такой надежды нет, там вполне «оптимистична» теософская перспектива, хотя лично мне бесконечное перевоплощение в новых лицах души, утрачивающей всякий раз не только собственное лицо, но и лица любимых, без надежды вновь их увидеть, — лично мне это представляется адовым скитанием в лабиринте дурной бесконечности. Для верующего — лучше смерть, ибо он верует, а значит для него раскрыт мир вещей невидимых, в которые он может опознавать и в них иметь свое упование. Вы, В дорогая Л. Я., сами с энтузиазмом цитируете Библию в подтверждение того, что вера есть «уверенность в невидимом», но уверенности такой в Вас нет! Вы не верите в невидимое и не доверяете тому, что не укладывается в Ваши материалистические представления. Вот почему так возмущает Бас мысль, что человек выше космоса.  Свои верования Вы ищете подкрепить хоть чем-нибудь земным, чем-нибудь, что возвратит Вас от невидимого к видимому, ... к знаемому, к этому миру, который Вам «доподлинно» известен. Вам очень хочется видеть в натуральной природе материальные следы материальных действий Бога, но Бог не творит материально! Вам импонирует догадка духовного недоросля-американца, о скаль­ных кольцах, как отпечатках пальцев Господа?! Какое религиозное неумие!!! Что за отпечатки,   ...  какие пальцы??? Господь творит духовно, т. е. эманацией, а не руками и пальцами, иначе никакой это не Бог, а просто громадный человек,  ... некий Полифем. Но Бог не циклоп, ... Бог — Дух. Творение совершилось и совершается духовно.  Увы, Вам совершенно непонятен духовный порядок су ществования,   духовная   реальность.   Внутренне   Вы   не   верите   и реальность  Духа,   Вы  невольно  и  неизбежно  натурализируете   и дух, и духовную жизнь. Вы и Божью Благодать, и саму вечную жизнь  страстно  ищете  натурализовать,   представить  натурально, мирски,   ...  уложить  в  циклическую обращаемость натурального мира. И тут Вас с распростертыми объятиями встречает теософия Она привечает и собирает вокруг себя всех тех, кто не понимаем Духа, боится его и нутром страстно тяготеет к натуре и натуральному существованию, ... к природе, материи, ... плоти!

Вы необычайно остро переживаете материальное существование, до судорожного страха постигаете его бренность, временность. И Ваше сознание, не просветленное подлинной верой, ищет какой-нибудь «спасительной  мудрости»,   которая  помогла бы  Вам  хоть что-то свое, хоть часть себя закрепить в сыпучих песках материального существования, хоть какой-то покой обрести в сознании, что что-то от Вас еще вернется сюда, что само это «здесь» не окончательно оборвется физической смертью. Это оттого, дорогая Л.  Я., что и Вас нет настоящей веры в «там», точней говоря, ... веры в настоящее «там», т. е. не в возобновившееся в будущем времени «здесь», и в новое, небывалое «там», в жизнь иную и мир иной. И подлинно,  — это есть трудная вера,  ... трудное постижение. Это вера и Бога. Она не падает на голову, как неизбежный листопад, ... они стяжается   в   мощных   напряжениях  духовной   жизни,   духовной жажды. Она нуждается и в труде умственном, особенно в наши времена, когда так много лжепророков витийствует за Бога и от имени Бога во имя свое. И помощь в укреплении веры придет к Вам, дорогая Л. Я., из мудрых книг, а не из научно-популярных, из   книг   о  духе,   а   не   из   книг  о   природе.   Вашему  духовному восхождению ничего не добавит ни американский ученый с его радиокольцами, ни умное устройство хрусталика глаза, ни растения, разворачивающиеся листвой к солнцу, ни фантастически четкая иерархия пчелиного рода, — ибо все это не о духе, а о природе, ...   все  это  не дух,   а природа  с  законами  и закономерностями, продиктованными ей смертной материей, в которой она страдает, в  которой  рождает  и  продолжает  свой род.   Все,  что видимо  и понятно оку науки, есть природа и только природа, поэтому научно-популярное и научно-фантастическое всегда возвращает в природу, как бы невероятны ни казались вспышки научных воображений. Наука коренится в умственном убеждении, что чудес не бывает. Дух   же   чудесен   самим   своим   происхождением,   и   все,   что   от Духа, — чудесно. Если Вы верите или хотите верить, что Творение — от Духа Господня, то не ищите объяснений и подтверждений этого в научных знаниях о природе. В природе действительно нет чудес. Падшесть природы в том и заключается, что она отлучена самой возможности чуда, обречена на власть закона и действие закономерностей.

Ищите знания мудрого, а не научного, ... ищите в софии, ибо через софию открывается правда о Духе. Эта правда чудесна. Она ничем не похожа на закономерность научных правд о природе. Когда для Вас откроется правда духовная, тогда Вы увидите духовным Вашим взором, что Бог есть Дух, что Творение духовно, что оно есть эманация Духа Божия и тут ни при чем отпечатки пальцев в скальных радиокольцах. Тогда Вы поймете, что то, что видят мирские Ваши глаза, есть только мир, а мир этот не есть Творение, но — болезнь Творения, грехопадение, отпадение от Творца. И потому все несчастны! Вы уловили это с необычайной духовной зоркостью,  Вы увидели это отворившимся на мгновение (увы! только на мгновение) духовным оком. Вам блеснул софийный лучик, неуловимый для глаз мирских, потому что, например, перед мирскими глазами Блаватской одни незаслуженно счастливы, а иные несправедливо несчастны. Блаватская видит мирским взором, потому знает только мир. Вот и мудрствует она лукаво о мирской судьбе, ... о дурной бесконечности мирского удела души. Вы же могли увидеть мирской удел глазами духа, и Вам приоткрылась тотальная трагедия существования, ... Вам блеснул Свет истины. Идите на этот Свет. Смотрите в мир и в жизнь глазами духа, а не глазами страха смерти, ... смотрите в себя глазами совести и стыда Божьего, тогда спадут чары прельщений теософии и соблазн отступит в бессилии».

 

ИЗ ПИСЬМА А. ОТ 26 АПРЕЛЯ 1996 г.

 

«Действительно, настроения случаются разные, а по ним — и интонации! Но судьба наша в том, чтобы не делать наши настроения самодурами-господами над нашей жизнью. Читая глубокого и му­жественного мыслителя, как, например, Кьеркегор, понимаешь, насколько порочна забота о настроениях, погоня за хорошим рас­положением «духа», которая давно уже стала единственной ис­кренней заботой большинства людей. Из этой заботы растет жизнь праздная, жизнь ненужная, ... пустая жизнь лишнего человека. Кьеркегор   очень  точно  определил   таких   людей   эстетиками.

Сколь страшно окружен и я такими людьми! Вот именно э с т е т и к и  — люди,  растленные бессилием скуки,  поверхностно восприимчивые  к  минутному,   отзывающиеся  лишь  на изменчивые эстетические раздражения,  мгновенно утомляющиеся чем бы то ни было. Люди, чья жизнь не имеет в себе ничего важного, ничего э т и ч е с к о г о, чья нарциссичность желает только говорить о своих «правах»  на беспрерывную новизну эстетических поверхностей и ничего не желает знать об обязанностях своих перед нравственной глубиной жизни, не признает этического долженствования человека.  И ведь это не какие-нибудь там неведомые дальние! Нет, … это совершенно конкретные и ведомые ближние, которых давно знаешь,   ...   которых  любил  и  почитал  за  людей  высоких,   ...   во всяком  случае — возвышенных!  Разверзается  гнетущая  тьма душевного бессилия и духовного  «дармоедства».  Предстает картина жизней не прожитых или проживаемых, а прожженных или прожигаемых.  Как ужасающе растрачено в людях русского духа  то великое, что было этим духом накоплено!

Понятным становится мне мое остывание к прежним уважаемым и любимым. Невольно вспоминаются мои собственные строчки:

 

«Отчего эта стынь,  эта вечная совесть в прицеле,

И друзей отдаленных уже неразборчивый зов?..»

 

Отчего это «отдаленных» и это «неразборчивый»? Оттого, что происходит отдаление от мира э с т е т и к о в, от людей, не оказавшихся ни высокими, ни возвышенными. Оказалось, что они любят не высокую правду, а низкую жизнь. Никто из них не пожелал выйти навстречу истине, а она могла бы осветить их жизнь, ее духовно-энергической, подлинно ценной. Есть у меня где-то и черновиках такое четверостишие:

«Слишком больно на пальцы ног

наступает прохожий слон.

Я не смог убедить Вавилон, ...

я почти ничего не смог!»

Они слишком любят жизнь, чтобы она могла для них состояться. Все эти ненаглядные «близкие», с их неподъемными малодушиями, ... все эти «интеллигентные люди» — трусливая мелюзга. Все остались в промятых креслах унитазов, от которых слишком боязно было оторвать седалища. Жизнь, как таковая, есть вечный унитаз трусости и конформизма. И для слишком трепетной любви жизнь всегда состоится унитазом. Чтобы жизнь состоялась как жизнь, надо обязательно иметь нечто такое, что любишь больше, чем просто жизнь. Воистину, все на свете должно быть больше себя, чтобы стать собой!»

 

ИЗ ПИСЬМА К А. ОТ 8 МАЯ 1996 г.

 

«Пробежав по первому разу твое письмо с прозрачными намеками  в мою  сторону,  я герметически крикнул:   «От такого же слышу!» Ты говоришь об отсутствии в людях э т и ч е с к о й     т е м ы, но что такое этика, как не 1) сумма представлений личности о взамоограничении на пользу окружающих и своей страны, 2) прак­тическое следование этим представлениям, выраженное в этических поступках? С такой точки зрения ты находишься еще на ранней стадии рассуждений об этике и совсем еще неизвестно, перейдешь ли от слов к делу. Поэтому подсказанная тебе Кьеркегором э т и ч е с к а я     т е м а   должна  бы   осуществиться   в  твоей  жизненной Практике, и уж после этого ты мог бы так пламенно заклеймить э с т е т и к о в, к которым пока принадлежишь сам. Вот твои собственные  слова,  подтверждающие твою принадлежность к миру эстетиков:   «...всякий день выходить в древний  римско-романо-готический город, увенчанный ренессансными палаццо, встречать косой   свет   утреннего  солнца,   трудно   пробивающийся  в  тесные улички, пить кофе на залитой итальянским сиянием площади, где играют прелестные дети, похожие на рассыпавшиеся из корзины винные абрикосы, писать стихи об Италии (пока пишется с Божьей Помощью!) — ведь вторая моя книжка напоена Италией. Этого не создать, вырвавшись в короткую туристскую самоволку.  Нет,  ... тут жить надо,  ...  жить. Тут должна сложиться душевная твоя повседневность.   Тогда  новый  мир,   может  быть,   откроется   тебе своей  поэзией.  Бродить  по Падуе,   дышащей  святым Антонием, сидеть  на  набережной  лагуны  и  понимать,   что  ты  обитаешь   в стране Венеция, воскрешать трепет юношеских лет познания, прикасаясь к зданиям Брунеллески, ... стоя у мраморов Микеланджело, … всходя  на Понте Веккио  или  Риальто!»   Это и  есть позиция Типичного эстетика, ищущего и смакующего удовольствия среди и неисчислимых страданий окружающих.

…………………………………………………………………………..

В письме твоем есть такие слова: «...мой путь не в культуру, а через культуру ... дальше, выше!» Лично я не знаю, что может быть выше культуры, но ты знаешь и, надеюсь, дойдешь. Я же продолжаю считать благом и, следовательно, целью жизненных усилий достижение комфорта в физическом, духовном и социальном аспектах жизни. Социальный отклик согревает душу и создает иллюзию смысла, поэтому мне понятна твоя радость при выходе и печати стихов».

 

ИЗ ПИСЬМА А. ОТ 12 МАЯ 1996 г.

 

«Письмо твое уже с первых строк затрагивает большую глубин Твое восклицание:  «От такого же слышу!», — даже и герметическое, — своей горячей непосредственностью разоблачает боли совести. Уже была в нашей переписке высказана мною мысль о том, что ты подверг и подвергаешь себя самосуду и самоосуждению, и что это симптом глубокой неулаженности твоих отношений с совестью.  Теперь  же  я  хочу подчеркнуть  не столько самый факт твоего самоосуждения, сколько то обстоятельство, что не предавая совесть свою Богу, не ища в Нем покаяния, т. е. прямого и честного признания своих грехов, ты тем менее склонен допустить человека к болезненным точкам. Твоя острая тактильная чувствительность всею силой прозвучала в твоем восклицании, загримированном под детскую неуклюжесть.  Это ведь дети кричат:   «Сам дурак!»,   «Oт такого же слышу!» — когда их детское  «я»  уязвлено. Под наш ранной шутливостью легко просматривается твоя мнительность и подозрительность в отношении всякого нравственного суждения.  Ты всегда начеку,  вслушиваясь внимательно в интонацию речи подозревая намек, поспешно примеряя себе всякое высказывание из мучительного беспокойства, а не было ли оно «шито» по тебе. Ты болезненно реактивен, как и всякий человек с живой совестью, укоры которой он прячет от божьего света. Кто из нас без греха? Кто совершенен и чист? Но мне,  например,  озирающему себя  и божьем свете, гораздо легче признать правду своих грехов и слабостей. Ты же, читая мои слова об эстетиках, вскрикиваешь:  «От такого же слышу!»  Но что означает это твое восклицание? Оно прежде всего означает не то, что ты меня уравниваешь с собою а то, что себя ты приравниваешь к эстетикам. Вот что б действительности стоит за твоим восклицанием. И разве в том исцеление, чтобы принять обезболивающее простой таблеткой:   «и ты таком же, как я»? Гораздо целительней увидеть грех на себе и признать его.   Ведь   грех   наш  не   меньше  оттого,   что  кто-то  еще  грешит подобно  нам!  Наоборот,   грех  наш  умножается,   когда мы  ищем оправдать,  ... минимизировать его тривиальностью, повсеместностью. Грех торжествует именно тогда,  когда человек соглашается признать его в качестве нормы обыденности.

73 Твоя обостренная реакция на мою речь об эстетиках и мире эстетиков (в кьеркегоровском смысле) продолжает наш разговор Боге и мире, о духе и материи, о совести и наслаждении, ... о грехе и искуплении. Разговор этот может стоять и строить себя лишь на фундаменте этическом, и ты даешь определение этики, как видится она тебе. Но твоя интерпретация этики не может удовлетворить,   ибо  она  принципиально релятивистична и,   если

додумать ее до конца, обессмысливает этику, как какую бы то ни было реальность и устойчивость. Но глубина жизни знает устойчивость этики и муку совести, попирающей устойчивость этических основ.

Ты трактуешь этику как «этику», т. е. — как житейскую мораль, как сумму бытующих установлений времени и места, выражающих себя в действиях, приличествующих времени и месту. Ты видишь «этику» как набор отработанных человеком представлений, т. е. ты пытаешься видеть этику, а видишь идеологию! Это идеологию человек вырабатывает и отрабатывает в соответствии со своими текущими интересами. Это об идеологии может человек иметь «сумму представлений» — относительных, временных и местных. Идеологию человек может определять, но этика есть то, что человек не может определять, потому что он сам определяется этикой. Этика — это область абсолютных ценностей, не вытекающих из времени или места, не изменяющихся в зависимости от времен и мест. Этика абсолютна, ибо произрастает из божественных ценностей, т. е. имеет свое начало в Боге. Этика вечна, как вечна Истина. Этика есть часть абсолютной Истины и, как таковая, открыта человеческому постижению, но недоступна изменениям и переделке. Человек идет путем познания этики, открытия в своей духовной природе этических глубин, но человек и срывается с этого пути, впадает в страшные заблуждения, проваливается в мрачные бездны антиэтического. Идеологии человечества бывают ужасающе антиэтичны. Дурное в человеческом обществе слишком часто почитается за норму и даже за достойное. Доброе же носит колпак «глупости». Есть в человечестве понятие ханжеской морали, этическая глубина человечности невыразимо страдает тут именно оттого, что непререкаемая истинность этической ценности в ханжестве вырождается до плоского и совершенно поверхностного житейского «принципа», который имеет лишь обязательность декларирования, сущностно же не только не исполняется, но скрывает страшное лицо своей растленной противоположности. Рядом с ханжеством живет и циничная мораль прямой этической инверсии, неприкрытого благословения зла и порицания добра. Об этом кричит отчаянный шекспировский сонет:

 

«Зову я смерть! Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над чистотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье,

И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой,

И простоту, что глупостью слывет,

И глупость в маске мудреца-пророка,

И вдохновения зажатый рот,

И праведность на службе у порока».

 

Это и есть настоящая этическая мука, ибо, хоть и на службе у порока, но праведность остается праведностью, а порок пороком, ибо и просящее подаянья, униженное и угнетенное, но достоинство остается достоинством. Приговор совершенству нестерпим потому, что совершенство, и профанированное ложным приговором, не перестает быть совершенством. Этические ценности не подлежат отмене и переоценке. Зато они беззащитны перед поруганием. Добро остается добром, зло остается злом, но прямо на глазах зло может глумиться и глумится над добром, попирает его, торжествует над ним. Муки человеческой совести свидетельствуют незыблемость этических ценностей. Зло фактически творится, оно утверждаете» в порядке мира, но в духовном порядке оно остается не только недействительным, но и невозможным, ... неприемлемым. Зло ни переходит в добро, антиэтическое не переходит в этическое такова реальность абсолютных ценностей. Их можно игнорировать и над ними можно надругаться в материальном порядке мира сет (потому он и падший мир, что в нем искажается духовный образ божественного Замысла!), но их невозможно сдвинуть ни на йоту в порядке духовном, и поэтому все духовное в человеке страдает, когда этические абсолюты искажаются или подвергаются попыткам «теоретических» пересмотров. Духом и душой, непреклонностью совести связан человек с миром этического. Идеологии же, или, как ты их называешь, «суммы представлений», как правило, вырабатываются и утверждаются не в подтверждение, а в заглушение голоса этических абсолютов. Дикий человек или варвар еще прости не очнулись в мире этического. Они еще не вполне осознают себя людьми. Человек пробудившейся религиозной совести открывает для себя этический мир, который, будучи раз открыт, уже не подлежит закрытию или отмене. Человек, однажды осознавши и себя в мире этических абсолютов, уже не способен предать их забвению. Он может лишь по воле надругаться над ними, пожав неминуемую и страшную кару муками совести. После явления и мир Сына Божия, Иисуса Христа, и Его Искупительной Жертвы, человеку уже просто некуда деваться от этических абсолютов и кары совести за отступление от них. Вот почему вся духовная культура христианского человечества пронизана темой совести греха и раскаяния, преступления и наказания. Идеологии и возникают именно как попытка противопоставить что-нибудь «последовательное» и хоть сколько-нибудь «убедительное» категорическим императивам этики. И то, что ты называешь «самоограничением личности на пользу окружающих», чаще всего бывает ограничением этического требования на «пользу» личности. Если внимательно приглядеться к практике самоограничений личности, то станет заметно, что как раз самоограничение личности, как пра­вило, мало что дает окружающим, а в особенности «своей стране», Ибо самоограничение личности всегда связано с духовными процессами и духовным восхождением, в то время как окружающие и страна основывают себя на процессах материальных и восхождении материальном. Самоограничение личности много значит для личности, для ее духовного пути, но, увы! ... почти бесполезно для «окружающих» и «своей страны». Пример — монашеская аскеза. В духовном плане восхождения личности она неимоверно значительна. Из нее растет благочестие и даже святость! А много

ли значит она для «окружающих», ... для «страны, которые живут заботами процветания. Нет, ... окружающим и стране нужны совсем другие ограничения, даже если некая идеология (например, большевистская!) ханжески провозглашает самопожертвование во имя светлого будущего и самоограничения ради общего блага. В действительности же предпринимаются такие чудовищные ограничения этических требований, такие извращения абсолютных этических ценностей, такие попускания низменнейшей греховности лично для себя теми, которые сочиняют идеологические лозунги для других, что и сами эти лозунги звучат издевательством над этикой и человечностью.

Власть не задумываясь идет на провозглашение антиэтического, если это отвечает ее интересам. Интересы же власти принципиально чужды этическому. Они продиктованы лишь эффективностью само­утверждения. При надобности коллективизировать сельское хозяй­ство вполне может стать «этичен» донос на собственного отца, и за  это  даже   награждает  тебя   «твоя  страна»   почетным  званием «Павлик Морозов». Это тоже «сумма представлений» определенной личности или личностей о добре и зле, где с учетом нужд момента добро  условно  признается   «злом»,  а зло  объявляется   «добром». Ради расчистки дороги пролетариату в  «царство свободы»  может оказаться   «этичен»   расстрел   всей  царской  семьи,   не   исключая детей. Так мохнатый монстр первобытного зверства, вырвавшись из окаянных недр, созидает свою собственную «сумму представле­ний», нарекая ее классовой этикой пролетариев. По законам такой «этики» производятся кровавые чистки общества, творятся суды и   расправы  не  на  основе  права  и  гуманности,   а  по  интуиции «революционного правосознания». И это всегда делается для «пользы окружающих и своей страны». Так аргументировались самые зверские   «представления»,   «практическим  следствием»   которых становились соответствующие действия. Ты называешь эти действия этическими поступками», но правда жизни в том, что как раз по   «сумме представлений личности»  творятся антиэтические поступки, ибо этика — это всегда опора на непререкаемую устойчивость духовных ценностей, а «сумма представлений» — это то, что бывает нужно для уклонения от этических императивов,   «сумма представлений» — это то, что может помочь пошатнуть этическую ценностную аксиоматику. Вообще, слово «поступок слишком коротко в своей урезанности сферой практического. Для углубления и прояснения проблемы этического я предлагаю тебе взамен слова «поступок» другое слово — «акт». Поступок по определению практичен  и  материален.  Акт  может  быть  идеальным  и духовным Первичное в этике, как и вообще в духовной жизни, — акт: духовное решение, свершение в духе. Этический акт совершается до поступка.  Он глубже поступка, он может и не иметь своим последствием поступок, сохраняя совершенную духовную осуществленность. Таков, например, духовный акт покаяния. Он совершен и совершенен  и  тогда,   когда уже нет  возможности  практическим поступком поправить практически-непоправимое. Он совершен духовно и совершенен, как духовный залог неповторения, ... невозможности еще раз надругаться над этической ценностью, которая была однажды предана поруганию. Это показывает, что этика есть прежде всего существование в божественных ценностях,  недопущение  себя до отступлений от этических императивов или,  как минимум, ревностное охранение ценностного качества своей жизни Этика абсолютна в ценностных императивах. Она коренится в Боге, который есть предельный императив и предельная ценность. Богоотпадение  есть  полюс антиэгического,  богоотступничество есть одновременно и этикоотступничество, выпадение из мира абсолютных  ценностей,  ибо  нет  абсолютных  ценностей,  кроме  тех,  что исходят от Бога, и, значит, отпадение от Бога есть потеря ценности, всякой истинной ценности, т.  е. такой, которая содержит в себе частицу абсолюта. Искажение или поругание этических ценностей есть, быть может, тяжелейшая из форм богоотступничества! Этическое не есть и не может быть относительностью той или ином суммы представлений. Обусловленные различными представления ми, люди перестают узнавать друг друга, перестают понимать друг в друге  человека.   Этическое  открывает абсолютночеловечность,   т.   е.   то  божественно-ценное,  что содержится во всякой богосотворенной душе.  Этическое есть то наиглубочайшее, в чем люди узнают и понимают друг друга вопреки различиям идеологий, сверх самых непохожих «сумм представлений». Этическое определяет  степень  разбуженности  человека,   градус  его человечности. Этика — это слушание и слышание в себе голоса Божьего, и пользу в этом могут видеть лишь те, кто живет в Боге, кто имееет духовное существование б мире абсолютных ценностей. Иные же, и таких большинство, которые не живут в ценностных абсолютах духовного миpa, а имеют лишь существование в относительностях мира материального, совсем не находят для себя никакой пользы в этическом. «Окружающих», а в особенности «свою страну», этическое раздражает, а зачастую и вызывает ненависть. Стране, за которой по необходимости всегда стоит одна из форм условной лжи (любая форма государственности есть вынужденная ложь того или иного рода), — нужно как раз антиэтическое, компромиссное, сориентированное не на абсолюты ценностнозначимого духовного мира, а на относительности мира материального. Страна всегда кулътивирует  идеологию, а не этику, сумму представлений, а не духовную аксиоматику. В нашей с тобой стране этика распиналась, и почти все самое высокоэтическое было истреблено «на пользу окружающих.

Твое толкование этики свидетельствует, что ты внутренне от­мщаешь абсолютные ценности. В своих формулировках ты — пос­ледовательный антиэтик, ибо всякий релятивизм убивает сущность. То что относительно, того просто нет. Определение этики как суммы представлений личности делает этику производным от личности вторичным явлением, уничтожая, таким образом, всякую устойчивость этических ценностей, допуская возможность перетекания этического в антиэтическое через изменяемость представлений  личности о том, что этично, а что — нет.

Я же считаю, что этика есть и может быть лишь постольку, поскольку   сама   она   образует   сумму   представлений   о   личности. Реализм этики сохраняется лишь в том случае, когда этика утверждается как область абсолютных ценностей, не только не обусловленных  ничем человеческим, но, наоборот,  обусловливающих собою саму человечность. Н е      э т и к а    е с т ь    п о т о м у , ч т о    е с т ь  че л о в е к ,  а   ч е л о в е к    е с т ь   ч е л о в е к   п о т о м у , ч т о   е с т ь  э т и к а,  и   о н   т е м    в   б о л ь ш е й    м е р е   ч е л о в е к, ч е м    п р о ч ­ н е й   е г о    д у х о в н а я    с в я з ь    с   м и р о м   а б с о л ю т н ы х   э т и ч е с к и х    ц е н н о с т е й! Суть  возражений против этики заключалась для всех антиэтиков истории в отрицании абсолютных цен­ностей. Это порочный крут безбожия: абсолютных ценностей нет, потому что нет Бога, а Бога нет потому, что мир глумится над абсолютными ценностями. Надо заметить, что круг этот лишь на первый  взгляд  неразмыкаем,  потому что  уже  само  бесконечное глумление мира над абсолютными ценностями духа свидетельствует о том, что ценности эти существуют. Невозможно бесконечно глу­миться над несуществующим, ведь несуществующее не имеет при­сутствия, оно ничем не свидетельствует себя, его нет. Глумление, как и отрицание, есть уже некая реакция и рефлексия, а реакция возможна лишь на нечто, рефлексия есть всегда отражение чего-то реального, чего-то такого, что существует. Думаю, что догадываешься об этом и ты! Мне кажется, что острота и раздраженность твоей реакции («От такого же слышу!») на мою речь о порочности мира эстетиков есть свидетельство глубокой этической самокритики, которую ты пробуешь скрыть шутливой детской «обороткой» Но настоящего покоя не дает тебе простое отшучивание, и ты предлагаешь свою интерпретацию этики, надеясь снизить этическую напряженность релятивизмом и сделать неуместными не только всяческие упреки, но и собственный твой внутренний голос, тихо и непреклонно скомандовавший тебе истолковать мою речь об эстетиках, как «прозрачный» намек в твою сторону. Твоя озабоченность — а ведь это именно озабоченность — этическими императивами и есть подлинная глубина твоей личности, твой настоящий человеческий масштаб. Существует великое множество людей, которые давно вынесли свое существование из духовных глубин, где обитает этика, на рассудочную поверхность, где нет ничего абсолютного, где вообще нет места сущностному, где можно непринужденно релятивировать всякую ценность, переложив ее на сумму относительных представлений времени и места. На рассудочной поверхности жизни легко разделаться с этикой и почить благостным сном удовлетворенного цинизма. Тогда наступает уже полная глухота, ... тогда уже не раздражают и не беспокоят затрагивания этических проблем. Но ты не таков! Обостренность твоей реакции на то, что, казалось бы, не имеет к тебе прямого отношения, попытка умственно-логически опровергнуть абсолют­ность этических императивов — все это выдает в тебе живое эти­ческое начало. Ты не меня в действительности стремишься опро­вергнуть, ... ты с собой борешься, с этическим в себе. А раз ты борешься с этическим, значит оно оказывает себя в тебе некоей нравственной непреклонностью, ... чем-то беспокойным и непод­властным, ... чем-то таким, что не соглашается на компромиссы «представлений личности», не соблазняется «очевидностями» ло­гики. Именно этим, ... этой внутренней борьбой, объясняется твое тяготение к философии. Лишь на «наземных» уровнях рассудоч­ности философия развлекает тебя «узнаванием другого», призрач­ным умственным разнообразием. В глубине же тебя тревожит во­прос о смысле жизни и назначении человека. Рассудочно отвергая и смысл, и назначение, ты глубиной своей притягиваешься к вечным и абсолютным темам существования, снова и снова откры­ваешь философские книги, чтобы быть вблизи духовных недр, где возникают эти темы, где решаются главные вопросы о человеке, где происходит в борьбе идей неизбежное утверждение абсолютности и единства этической основы людей, подлинности и всеохватности духовного смысла жизни. В этом специфика твоей личностной ситуации. Твое утверждение этического абсолюта происходит через попытку его отрицания, и это делает твою личность привлекатель­ной и светоносной даже вопреки темноте твоих умственных  «веселий», твоих отточенных рациональных идеологий трезвости и относительности. Если бы ты мог окончательно избавиться от духовного беспокойства, тебя давно не задевали бы «прозрачные намеки» в твою сторону, ты давно утратил бы чувствительность к этим «бесполезным» для практической жизни темам. Но в тебе есть мятежность неостывшего духа, живая этическая жизнь, спо­собная пораниться о тобою же самим выстроенные умственные барьеры. И жизнь эта живая ранена. Она ранена и болит укором совести, саднит раздражением. Как человек гордый и умный, — а гордыня, умом помноженная, вдвойне грешней, — ты прикры­ваешь первую реакцию «детской шалостью», но вслед за этим должен «решать» проблему, ... все равно ведь как-то должен! И тебе ничего не остается, как «исповедать» этику релятивную, ... зыбучую и неуловимую.

Тебе приходится утвердить принцип беспринципности, чтобы если и не утишить боль, то хоть унять умственное беспокойство, приняв рассудочное лекарство. Ты гордец, и никому не позволишь касаться той скрытой и больной правды в тебе, которую не реша­ешься  тронуть  даже  сам.  А  сам ты  тронуть  ее  не  решаешься, потому что, как умный человек, понимаешь — тронь лишь раз, и зашатаются  все   «сильные»   и   «разумновыверенные»   концепции, которые ты себе избрал. Итак, ты не решаешься тронуть,  ... не подпускаешь другого ... — ты сопротивляешься. Но сопротивляется и  оно — этическое,   ибо  этическое  это  такое,  которое  не  может умереть, не может не болеть от замалчивания. Этика никогда не согласится  немо прозябать в человеческом подвале запретности. Этическое требует исповедания, душа требует признания духовной жизни как высшей ценности, как реализма богочеловеческой связи! Отворить же этот темный подвал и освободить этику от мучитель­ности подпольного существования может только прямое духовное самоопределение, которое есть откровение себя в Боге! Такое от­кровение   вносит   в   существование   и  чувство  смысла  жизни,   и непоколебимость этических императивов. Пока не совершится самооткровение в Боге, борьба с этикой будет продолжаться.

74 Смотри, какую длинную цитату не поленился выписать ты из  моего письма в надежде убедить себя в том, что и я принадлежу к тому самому миру эстетиков, о котором так критически отзы­ваюсь. Но разве не знала совесть твоя с самого начала, что под этим твоим намерением — духовная «липа»? Разве ты и вправду не понимаешь, в чем разница между кьеркегоровскими этиком и эстетиком? Разве ты так невнимательно читал Кьеркегора, что не расслышал, с какой настойчивостью тот повторяет: «Этический выбор, этическое самоопределение человека не означает отказа от эстетического, но означает лишь ценностное соподчинение эстети­ческих ценностей ценностям абсолютным — этическим!»

Ничего не следует из пространного твоего цитирования в же­лательном для тебя смысле, потому что накал эстетических пере­живаний еще совсем не определяет человека как эстетика (в кьеркегоровском смысле). По роду моего художественного при­звания я кровно связан с миром эстетического, с божественным качеством Творения — к р а с о т о й! Мне, как духу, Творение от­крывается и дается в творческом почине через красоту, т. е., через эстетическое. Но это Творение было бы мертвой и пустой вселенной, если б оно не было для меня озарено Божественным Светом, проникнуто Божественным Духом. Ничто духовное, ничто творческое не было бы возможно для меня, если б эстетическая ткань, из которой я творю, была моим единственным материалом, если бы мир не открывался мне в лучах Божественного Света как трагедия грехопадения и богоотпадения, если б религиозно не представало мне искупительное страдание мира и духовно-творческое уготовление его конца и Преображения в грядущем Царстве Божьем, если б эстетическое было лишь наслаждением. Этическое самоопределение человека, этическая тема, о которой говорит Кьеркегор, есть тема служения! Любое дело, избранное делом жизни, может стать этической темой, если оно превратится в служение. Служить же человек способен только тому, что больше его в духовном смысле. Только это и есть служение. Всякое другое есть служба! Служение возможно только Богу, потому что в нем заключено большее: более высокое, более глубокое, более свето­носное, более благодатное. Служение возможно лишь тому, что утверждает себя как смысл, превышающий последнюю безнадеж­ность жизненных бессмыслиц, а так как последней и величайшей бессмыслицей жизни является смерть, перечеркивающая собой все земные смыслы, то служение возможно только бессмертному, толь­ко бессмертию. И служение возможно только из веры в бессмертие. Вот почему в основании всякого творчества, которое и есть слу­жение, лежит абсолютная пушкинская заповедь «нет, весь я не умру...»!!! Кто не верит в это, тот не может творить, ... не может иметь этической темы служения. Кто не верит в бессмертие, тот способен быть в этой жизни только эстетиком! Тот же, кто верит в бессмертие, кто верит в Бога как залог несокрушимого смысла жизни, жизнь превышающего, тот и эстетическое свое призвание может сделать темой этической, темой служения, т. е. — творче­ством. Творчество есть всегда служение. Оно уже само по себе определяет человека этически, независимо от того, художник ли он по призванию или, скажем, врач! Творчество и отличает этика от эстетика, как подразумевает эти типы Кьеркегор. И именно в этом смысле говорю я о гнилостном мире эстетиков, людей, не имеющих этической темы, не имеющих духовной потенции к служению, а значит и к вере. Гениальность религиозной интуиции Кьеркегора открывается в том, что человек без Бога есть человек без этики, а человек без этики не может быть духовно активен, не в состоянии исполнить человеческого назначения творчества. Такой человек может быть в этом мире только собирателем: соби­рателем ощущений, собирателем впечатлений — вечно угрожаемым скукой лишним человекам в богочеловеческом процессе. Окидывая взглядом окружающий меня мир «интеллигенции», я убеждаюсь в правоте Кьеркегора!

Ты теперь, наверно, «герметически» восклицаешь: «Но я-то в Бога не верю, в бессмертие не верю, ... а творю!» Ответ мой может послышаться тебе парадоксом: ошибаешься, ты веришь в бессмертие и ты веришь в Бога! Иначе не был бы ты в свои годы так озабочен творческим своим местом, своим делом. Ты давно уже стал бы неспособен к творческой заботе, тебя парализовало бы ужасом надвигающегося конца, у тебя давно уж отняло бы творческую инициативу, как то произошло с В., который хоть и сильно ув­лекается идеей реинкарнации, но подлинной веры в бессмертие не имеет и Бога не знает. Ты отвергаешь Бога и бессмертие на умственных уровнях, ты не можешь свободно уверовать, пока тебе не навязали веру неопровержимыми доказательствами (что в основе своей абсурдно, так как подменило бы веру знанием!). Из интел­лектуальной «гиперкорректности», из умственного раболепия перед собственным и общечеловеческим скепсисом ты остаешься декла­ративно неверующим, но творческой жизнью своей, преданностью творческой инициативе ты против всех своих деклараций утверж­даешь этический принцип служения, а стало быть, и Бога, и бессмертие, потому что лишь тот не бросит творческий путь, кто хоть бессознательно, а все же интуичит, что «весь он не умрет», что его творческий почин непраздный, что творческий акт его нужен Богу, ожидается Богом и предназначен бессмертию. Значи­тельность твоей личности в том, что она экзистенциально опреде­ляется большей глубиной, чем ее же собственные идеологические формулировки и умственные построения. Люди слишком часто не способны постигнуть глубину своих экзистенциальных мотиваций. Они не различают божественного там, где божественное дышит. Они не усматривают этического там, где этическое действует. Не видишь и ты своих глубинных этических основ. Ты умственно-принудительно ограничил себя выработанной концепцией, и кон­цепция эта действительно насквозь эстетическая, ибо пропаганди­рует жизнь как потребление радостей, имея в виду, что реально только время и искусство им распорядиться. Но в действительности жизнь твоя не есть то, что ты о ней говоришь и думаешь, так что отрицая духовную реальность, этический абсолют, вечность, ты защищаешь не саму жизнь свою, не собственно экзистенцию, а только умственные представления о ней. Увы, ... крепка сбитость твоих концепций и тяжела косная сила твоих умственных пред­ставлений. Они заглушают живую тонкость твоей интуиции, за­слоняют ту непроизвольную истинность, которая обращается к тебе твоими же собственными делами, самой жизнью твоей, которую ты, подавленный умственным и логическим, не в силах правильно рассмотреть, о которой не в состоянии составить правильного суж­дения. В этом драматизм и духовная промежуточность твоего по­ложения. От этого такая обостренность и болезненность реакций, мнительность. Божественный исток твоей личности пробился го­раздо ближе к поверхности сознательного существования, чем ты думаешь. Из духовного положения, подобного твоему, один шаг до богооткровения! Что и говорить, ... труден этот шаг. Он — через пропасть. Но даже и не сделав этот шаг, ты ощущаешь биение глубинного духовного истока. Он ищет выхода. Этическое повеле­вает тебе принимать на свой счет и то, что сказано не непосред­ственно о тебе, ... но по нравственному твоему суждению к тебе приложимо. Божеское в тебе принуждает тебя вновь и вновь под­вергать себя самопроверке. Подобное происходит и во мне, только разница между нами в том, что я открыто признал в себе и над собой духовную власть этического абсолюта, я открыл себя в Боге и потому без раздражения (почти всегда без раздражения!) признаю свою человеческую слабость, свое этическое несовершенство. И та­кое признание я переживаю как выздоровление или, во всяком случае, оздоровление. Я нахожу в этом просветляющую радость, ... я испытываю счастье от того, что есть в перводуховном мире то совершенство, та благодать и высота, которая только в Боге возможна, которая от Бога нам светит и нас призывает.

Ты же переживаешь этическое требование, как болезненное вмешательство. Ты не признал абсолютность этического начала, не принял открыто этический императив, ничем не обусловленный, неизменный, предстоящий человеку как безусловность божествен­ных ценностей, как условие самой человечности. И потому тебе приходится искать весьма шаткого «успокоения» в сознании, что и тот, кто упрекнул тебя, такой же как ты, что иное вообще невозможно в реальности, что оно есть лишь претензия, лишь поза или прекраснодушная фантазия. Одним словом, ты стремишься снять остроту упрека, который тебе слышится в моих словах, но в действительности упрек звучит из твоей собственной этической глубины. Это она судит тебя.

Что же касается до моей жизни, то как ни много звучит эстетической напряженности в процитированном тобой фрагменте моего письма, — жизнь моя не есть жизнь эстетика! Да, я живу жизнью человека, сделавшего красоту своим повседневным делом, имеющего счастье божьих даров в области эстетического. Но выс­ший смысл, открытый мною в существовании, — гот смысл, который определяет этическую тему моей жизни, — есть служение Богу, посильное соучастие в Творении данными мне от Бога дарами и присущей мне от Бога творческой потенцией. Человек обязан Богу творческим почином за дарованную ему способность творить, ибо не зря дан человеку этот великий дар, дар творчества! Не раб божий, но сын и младший сподвижник, ... соработник, — вот этическая основа жизни. И тогда возможным становится подлинное творчество! Без Бога и богочеловеческой связи, без веры в бессмер­тие все делается бессмысленным, ибо все оказывается временным. Временное же не может дать человеку ответа на вопрос «зачем?», а без ответа на этот вопрос все незачем, ... ничто не нужно, нет смысла творить. Если все — тлен, то человеку в мире остается лишь игра минутных самоублажений. Из сыпучего тлена можно строить только игрушечные замки. Эстетики — это люди без веры в Бога, без чувства смысла. Та вера последней надежды, о которой я уже писал тебе и которой все без исключения люди связаны с Богом, слишком бессознательна и слаба, чтобы дать их жизни твердую этическую основу, этическую тему. Оттого и все дела их, чем бы они ни занимались, неизбежно вырождаются в игру, в забаву, в эстетство. Тут быстро умирает творческая инициатива, тут не живет понимание ответственности перед дарами, получен­ными от Господа, тут уязвленность личной неудачей, непонятостью, непризнанием, — достаточный мотив к отказу от дальнейшего твор­ческого пути, тут болезненная рефлексия о собственной зауряднос­ти, страх оказаться не первым, непопулярным парализует духовную волю и отнимает творческую силу. Коротко говоря, характернейшей чертой жизни всякого эстетика является отсутствие в ней какого бы то ни было нравственного долженствования. Этим эстетик в корне отличен от этика. Этик имеет в себе устойчивую ценность духовного долга. Эту ценность дает ему богосознание. С прямотой открытого богосознания связано высшее напряжение этического императива и высочайшие духовные взлеты человеческого творче­ства. Тому великий пример — религиозное творчество: литургия, иконопись, церковная музыка, религиозная мистика и философия. Религиозное творчество есть чистейшее этическое творчество, пре­дельная открытость богосознания, которую не может превысить ничто иное в человеческом творчестве, до которого лишь могут подыматься, к которому лишь могут приближаться этически менее прямые, менее открытые формы богосознания: трагедия Шекспира, стих Тютчева, симфония Чайковского. Духовная иерархия богосо­знания очень многоступенчата и сложна. Есть и такие ступени, которые необходимо парадоксально определить как бессознательное богосознание. Здесь нет открытого исповедания Бога, нет признания этических абсолютов. Здесь может быть даже активное умственное богоотрицание, но сама спонтанность творческой инициативы, преданность творчеству и самоотвержение ради творчества помимо сознательной воли раскроет в действии человеческом этический императив как абсолютную, а значит, божественную ценность. Ты представляешь, как я уже сказал, именно такой случай, занимая определенную ступень в духовной иерархии богосознания. Где-то на этой иерархической лестнице нахожусь и я с моей поэзией и служением красоте, с моими религиозными самораскрытиями и размышлениями о духовной жизни. Этический императив диктует мне не только писать, но и искать услышания. Я чувствую, что могу и должен сказать что-то важное, что-то духовно значимое современному человеку, отупевшему от долгого безбожия. Это и есть моя этическая тема! Через нее я познаю свою судьбу как служение, через нее вижу мир и жизнь как момент богочеловеческой мистерии, как свободу, трудность и долг.

В своем письме ты говоришь об «этических поступках» и «жизненной практике», в которой должна осуществиться этическая тема, прежде чем может быть позволено пламенно заклеймить эстетиков, к которым до той поры принадлежу, по твоему мнению, и я. Но что в таком случае понимаешь ты под этической темой? Что именуешь ты этической практикой? Вопросы эти, разумеется, риторические, ибо мне слишком ясно, что подразумеваешь ты под этической темой на практике, ... что согласился бы считать слу­жением. Увы, и здесь твой затверженный материализм страшно сужает твои воззрения! Ты, по-видимому, хочешь сказать, что лишь тот, кто служит материально для облегчения материальных нужд людей, имеет право говорить об этической теме. Ты видишь своим умственным взором только мир материи вокруг себя и только с действием материальным связываешь саму возможность подлин­ного служения. Более того, ты понимаешь этическое лишь как прямое служение человека другим людям. Такой взгляд, продол­женный и «додуманный» прямолинейностью простого животного человека, и понятие труда связывает только с перетаскиванием тяжестей и копанием ямы. Именно эта «сумма представлений» легла в основу классовой этики пролетариата, выразившись в лозунге «Кто не работает, тот не ест!» и осуществившись практикой принудительного выгона людей умственного труда на примитивные физические работы. Но я не предполагаю, что ты действительно так расцениваешь труд, и потому не стану задерживаться на этой умственной детскости. Гораздо интересней твое представление об этическом служении. Твой взгляд очень важен, потому что типичен для атеистического мира наших дней.

Проблема служения человека человеку очень сложна. Постав­ленное самоцелью, а главное, самоценностью, такое служение мо­жет обернуться и бесчеловечным адом. Ведь если ничто сверхче­ловеческое,   ничто  абсолютное  не определяет  основ  служения человека человеку, то тогда качество этого служения ставится в прямую зависимость от той самой релятивной «этики», которую ты определяешь как «сумму представлений личности». Гильотина французской революции — это типичный случай служения чело­века человеку на основе «суммы представлений» определенного круга личностей. Не знающее над собой власти абсолютных цен­ностей, служение человека человеку легко превращается в насилие человека над человеком. Для «пользы окружающих и своей стра­ны», например! Как раз именно проблема служения человека че­ловеку выявляет невозможность, несостоятельность этического ре­лятивизма. Этика не может быть «суммой представлений личнос­ти», этика должна формировать личность и ее представления, ... этика сама своими ценностями и императивами должна двигать личность. Служить надо не этикой, а этике! Ценности — не орудие служения, а предмет служения. Это, в сущности, элементарно, но для атеистического сознания может представлять проблему. Этика есть область абсолютных ценностей, а абсолютные ценности живут в Боге и исходят от Бога. Таким образом, этическое служение, на кого или на что бы ни было оно направлено, должно прежде всего сознавать как служение Богу! Служи Богу твоему! Исполняй заповеди Господни, служи Ему тем делом, которого Он сподобил тебя дарами, не зарывай Божьи дары в землю, ищи в меру сил твоих открыть и исполнить предназначение, посланное тебе свыше! Вот это и будет твоим служением, твоей этической темой. Так будешь ты полезен и окружающим, и своей стране, кто б ты ни был: поэт или врач, парламентарий или священник. Пушкин смешон в мундире камер-юнкера на «служебном» государственном поприще ... но ... НО:   «...долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал».

Пушкинская строчка: «Веленью Божию, о муза, будь послуш­на, ...» — есть не только великий поэтический завет. Она может быть произнесена как абсолютная этическая максима всякого че­ловеческого служения, ибо призвание человека, каково бы ни было оно, есть в духовном смысле его «муза», и этическое ее должен­ствование в том, чтобы исполнить себя, т. е. быть послушной Божьему велению. Бог дает нам предназначение, «музу», и Бог желает, чтобы предназначение это было исполнено.

Ты «поддеваешь» меня на остроту моих эстетических пережи­ваний, пытаясь уличить в наслажденчестве и этическом безразли­чии к «неисчислимым страданиям окружающих». С таким же успехом ты мог бы упрекнуть в гедонизме Гёте, восхищенно упи­вавшегося Италией. Тогда и всякий художник-лирик, ведущий интимный   эстетический   диалог   с   жизнью,   наблюдаемой   им   со стороны и претворяемой в духовные образы его творчества, должен быть объявлен эстетиком в кьеркегоровском смысле аморализма и духовного потребительства. Но это неверно, это грубое передергивание, и, увы, я опасаюсь, что оно сознательно. Ты применяешь этот «прием», а правильней сказать — допускаешь эту полемическую недобросовестность ради облегчения каких-то твоих внутренних беспокойств, ради создания себе дополнительного «комфорт» Именно здесь по-настоящему и уже вовсе нешуточно звучит твил «От такого же слышу!» Ты явно добиваешься принижения меня и моего способа жизни до уровня тех концепций, которые опре­деляют  твой   собственный  умственный  склад   (хотя,   как  я   уже говорил, по жизни ты  глубже и  этичней,  чем по логике  своих концепций!).

Вопрос: был ли этичен Альберт Швейцер, когда давал органные концерты и писал свою книгу о Бахе? Было ли это служением, или это было эстетическим паразитизмом, который прервался только с отъездом Швейцера в Африку ради создания больницы для несчастных туземцев? Только ли Швейцер-врачеватель стал человеком этического служения, или был этиком и Швейцер-музыкант? Ответ:  это вопрос призвания! Если Швейцер-музыкант исполнял свое призвание, чувствуя его в музыке, то это было его этикой, его служением. Если в некий момент жизни он почувствовал, что избранный путь не отвечает голосу его призвания, то его этический правдой было изменить весь ход своего существования, уехать, и Африку и исполнить то, что востребовало его как призвание, совершить то, что его призывало!

Этическая тема, служение — это исполнение своей внутренней правды. Потому можно сказать, что всякое раскрытие внутренней правды личности этично и есть служение, в то время как никакое, даже самое полезное дело не станет этической темой и не превратится в служение, если оно не выражает внутренней правды личности. Этичен был Швейцер-музыкант, и этичен стал Швейцер-врач. Этическим был сам принцип жизни этого человека,  ... жизни ни исполнение правды призвания. Этиком был Швейцер, лечивший африканцев, но этиком был и Бах, всю жизнь проведший среди звуков и нотных знаков, никого никогда не лечивший и не спасавший от эпидемий. Величайшими этиками были и Андрей Рублев, скрывшийся от жизни в монастыре ради писания на деревянных досках   лика   Господня   и   святых,   и   Сёрен   Кьеркегор,   едва   ли когда-нибудь  носивший  носилки  и  перевязывавший  раненых,   и «только» писавший книги о чем-то житейски весьма туманном.

Этическая тема не есть та или иная конкретная практики Этическая тема есть любая конкретная практика в сознании богоданности и богообязанности. Познай дары свои и осознай долженствование   их   возделывания — вот   этические   императивы,   через которые путь ведет к формированию этической темы, к служению.

……………………………………………………………………………

75 Должен сделать тебе упрек по поводу твоего замечания: «Лично      я не знаю, что может быть выше культуры...» Как это не знаешь???!!! Разве не голос духа говорит с тобой языком культуры, разве не к этому живительному первоисточнику стремимся мы, вступая в общение с культурой, и разве не собственную свою духовную жизнь пытаемся выразить средствами культуры? Разве ты только наслаждаешься формами культуры, разве ты формалистичен в своих культурных переживаниях? Тебе ли не знать, какому

падению и вырождению обрекается культура, когда теряет связь с духовными сущностями, с этическими ценностями! Разве ты Рихтера предпочитаешь другим оттого, что у него стремительней октавы или филигранней вязь мелизмов? Не потому ли так захватывает он тебя, что отверзает бездны под поверхностью музыкальных форм, повествует о сокровенной духовной лубине? И разве концерт Рихтера, как культурное событие, не тем именно ценен, что дает состояться событию более глубокому, более важному и значимому — возгоранию еще одной искры духовной общности Людей, соединенных общением? Дух есть эликсир первожизни человека, и культура, подлинная духовная культура, есть плодоносное древо, питаемое этим эликсиром. Творя культуру и при­нимая в себя сотворенные плоды культуры, мы ищем духа, эликсира божественной первожизни. Путь — через культуру, но путь наш дальше и выше, — в духовную первожизнь, которая нам не открывается прямой божественной эманацией, ибо мы живем в мире богоотпадения, в мире, потерявшем дар прямого богообщения и совершенного богоединства. С этой точки зрения можно сказать, что мы обречены на культуру, на опосредующий язык духовной символики, через который и происходит наше проникновение в духовную первожизнь. Культура есть своеобразный духовный культ, форма исповедания духовной первореальности, душевной жизни, глубочайших и заветнейших сокровений сердца. Тот, кто входит в культуру подлинно, т. е. сущностно, а не формально, тот ищет не культуры, а Духа. Дух дальше и выше, но путь туда ведет через культуру. И ведь ты не можешь не знать этого, ибо, насколько мне известно, ты никогда не был просто потребителем форм культуры, ты всегда переживал ее очень страстно, очень по существу, ... очень «о чем», а не просто «как». В твоих словах: «Лично я не знаю, что может быть выше культуры...» — я слышу не столько недодуманность, сколько искусственное самоупрощение, самозамалчивание, попытку скрыть от себя самого взывающие к тебе глубины. Невольно получившийся у тебя лозунг «нет ничего превыше культуры!» — еще одна форма отрицания духовной ре­альности как божественной первожизни, из которой творится че­ловек. Тебе, большому поклоннику Гегеля, самое время тут вспом­нить его проницательную мысль о «хитром разуме»! Смотри, как коварно подталкивает тебя разум к отрицанию в самом себе и в экзистенции всего, что он, разум, не способен санкционировать. Хитрость разума требует от тебя либо умственно оправдать, объ­яснить духовные первоглубины, либо отречься от них, признать их недействительными. Хитрый разум оборачивается тираном, тре­бующим и добивающимся от тебя самоизмельчения вплоть до самоотрицания, ибо что же остается от человека, который отрицает свою укорененность в духовном мире? Вполне достаточно разума, чтобы определить себя человеком культуры. Но чтобы признать реальностью дух, культуру творящий и питающий, одного разума слишком мало. Тут уже речь идет о вещах, для разума запредель­ных, тут требуется большая свобода в доверии интуициям. Ведь культурное событие — это нечто такое, что имело место в физи­ческой реальности: выставка, спектакль, концерт. А вот духовное событие, которое состоялось внутри события культурного, как духовно-бытийное ядро внутри событийной оболочки, — вот это уже не определяется физической фактичностью. Тут свидетельст­вует лишь фактичность духовно-экзистенциальная, ... тут не со­шлешься на внешние мнения, на разумность внешнесобытийной очевидности. И вот ты готов отрицать в себе духовное ради того, чтобы остаться на твердой почве строгой «разумности», умолостигаемости, материальной констатируемости. Не надо так далеко заходить в тупики самоупрощений ради богоотрицания. Ведь это «дух* богоотрицания толкает тебя! Отрицать реальность Духа зна­чит отрицать Бога, ведь Бог есть Дух, и Царство Его есть Царство Духа. Не стоит так упорствовать в богоотрицании, потому что богоотрицание есть всегда в последнем счете человекоотрицание. Ты сам видишь, как нетрудно оказаться на этом уклонном пути!»

 

ИЗ ПИСЬМА К А. ОТ 6 ИЮНЯ 1996 г.

 

«Подозреваю, что получил лучшее твое письмо. Недаром в этот раз я тягостно ждал его и, чтобы скоротать нетерпение, два дня перечитывал твои стихи, разочаровываясь, обличая, восторгаясь и умирая вместе с тобой.

Письмо действительно весьма впечатляюще. Порой трудно удер­жаться от восторгов по поводу широты мазка и глубины разреза. «Урок анатомии» доставил мне огромное удовольствие. В нем слы­шится уже не только завидный эрудит, но и тонкий аналитик. Но чтобы твой анализ был безупречен для оппонентов, надо вы­верять научные понятия и не допускать терминологической пута­ницы. А то ты тратишь много сил на низложение эпикуреизма, имея в виду (на деле) гедонизм. Или, например, произвольно толкуешь понятие этики, не считаясь с тем, как это понятие обозначено в сознании человечества. Ты говоришь об этике хрис­тианской, но ведь своя этика есть и у индусов, у турок, где этично иметь пять жен, например, и т. д.

Говоря об «абсолютных» ценностях, ты имеешь в виду хрис­тианские (библейские) 10 заповедей. А остальной мир? Там есть свои понятия о добре и зле, которых придерживаются, которые соблюдают, по которым строят свои отношения с Богом. Это тоже этика, характерная для по-другому устроенных душ. И она опре­деляется местной традицией и умом мудрейших.

Согласен с тобою, что этическое «массово гибнет», представляет редкость в нашем зверском мире и никакой Бог не в состоянии этого исправить. Надежда здесь на ту чуточку человека, которая заключена в каждом. К ней и возможно апеллировать. Но эта апелляция всегда бывает с позиции не абстрактной этики, а кон­кретных этических требований, характерных для данной страны и народа. Где-то милуют убийц, а где-то казнят за хранение наркотиков......

Ты убеждаешь меня, что я тревожусь вопросом о смысле жизни и назначении человека. Но я уже давно не испытываю по этому поводу никакой тревоги. Смысл, как я выяснил, привносится в жизнь лишь самим человеком, соразмерно его мозгам и душе, и за этот смысл человек хочет или не хочет бороться. Что же до «назначения» (предназначения) человека, то природой он предна­значен к продолжению рода, а соплеменники, как только узнают о его «особом» предназначении, стараются стереть его в порошок до того, как это «особое» предназначение сможет осуществиться. И это — вечно! Так я жил и живу, считая это за норму, а не за какую-то особую трагедию. Я гонюсь за удовольствием движения (мысли, дела, творчества), а ты приписываешь мне гедонистические пошлости и с блеском (это так!) кладешь на лопатки.

Я, как и ты, признаю душевную жизнь высшей реальностью, которая воплощается в культуре. Кстати, с понятием культура, мне кажется, у тебя есть некоторая неопределенность. Ты вроде бы не признаешь ее носительницей Духа, а лишь некоей шелухой.

……………………………………………………………………………….Ты не всегда способен сохранять объективность. Например, ты пишешь: «...творение было бы мертвой и пустой вселенной, если б оно не было для меня озарено Божественным Светом, проникнуто Божественным Духом, — если б мир не открывался мне как трагедия грехопадения и богоотпадения...» — и т. д. Что ж полу­чается, от твоего осознания и прочувствования зависит жизнь и наполненность вселенной? Не слишком ли загибаешь?»

 

ИЗ ПИСЬМА А. ОТ 26 ИЮНЯ 1996 г.

 

76 «Ты советуешь мне стараться быть «безупречным для оппонентов», но ведь дело это совершенно праздное! Оппонент в мировоз­зренческом противостоянии — это всегда некто, зажавший уши, зажмурившийся и лишь одним только озабоченный, чтоб его не «уложили на лопатки». Тут сколько ни выверяй понятия, а своего смысла ему не передашь. Я научился этому у экзистенциальных философов. Они не озабочены общеобязательностью терминологии, но при этом удивительно сохраняют духовную ясность и умственную доступность. Тот же Кьеркегор ведь, с точки зрения школьных значений, употребляет понятие э с т е т и к в довольно необычном повороте. Он называет э с т е т и к а м и  тех, кого обычно именуют э п и к у р е й ц а м и или просто о б ы в а т е л я м и. Однако неожидан­ное раскрытие потребительства и духовного бессилия как э с т е ­ т и з м  а не только не затемнило, но сделало еще более выпуклым острый кьеркегоров смысл. Я говорю: не затемнило, ... сделало еще более выпуклым, ... — но все это могло произойти лишь в духовной встрече, а отнюдь не в противостоянии оппонентов! Плоды духовного опыта не есть средство полемики, как они не есть и предмет противостояния. Вынашиваемое в духовном опыте всегда творчески свободно и может открыться лишь встречному движению свободы творческого духа. В свободе же не бывает противостояний и полемик. В свободе может произойти встреча или невстреча. В свободе не все пересекается, и то, что не пересекается, никак не связано узами принудительных зависимостей. Противостояния и полемики — это цепи закона. Скованный ими, духовный опыт умирает в своих экзистенциальных значениях. Позиция оппони­рования невозможна в духовном общении. Даже Господу, Иисусу Христу, не по силам было вразумить всех, ибо Слово Его есть Слово Духа, и, стало быть, слово свободы, а не закона. Повторяю: на   мысль,   рожденную   из   духовного   опыта,   подлинно   ответить может лишь встречное усилие творческой свободы. Из твоей сво­боды, а не из внешнего принуждения или убеждения может про­изойти встреча в духе, встреча выразивших себя экзистенциальных опытов. Залогом такой встречи является дух приемлюще-открытый, свободно опознающий себя в принимаемом. Так может возникнуть узнание радостно-сочувственное, когда встречаются глубочайшие стремления и помыслы, когда узнают друг друга тайные надежды и сокровенная вера. Так может возникнуть и узнание грустно-сочувственное, когда в зеркале чаемой и возлюбленной истины твой опыт опознает отражения твоих несовершенств, постыдных слабостей твоих, ... грехов. И ты свободно любишь и духовно принимаешь суд истины над тобой, как воззвание высоты к низости, как свет, на который идя, ты можешь изойти из тьмы. Все это возможно в условиях духовного общения, общения свободной эк­зистенциальной встречи.

Твоя же модель общения иная. То общение, где надо думать о безупречности для оппонентов, называется общением предметным, а не духовным. Это общение статично, а не динамично по природе. Руководящим принципом этого общения является враждебность, а не встречность. Воздух предметного общения — необходимость, а не свобода, ибо в основание этого общения положен внешний предмет, а не внутренний опыт. Сама истина в этом типе общения опреде­ляется как внешнее и предметное, обосновываемое наружно-принудительно, отрезанное от интуиции и экзистенциального опыта духа. В предметном общении интуиция и духовный опыт, т. е. все то, что дается человеку свободой, признаются непригодными, не­убедительными, недействительными для установления истины. Ис­тина в предметном общении не добывается из опыта свободы, а кон­струируется из опыта необходимости. Лишь необходимость порож­дает внешнее, т. е. предметное. Свобода же рождает внутреннее, т. е. духовное. Внешне-предметное признается убедительным, потому что принуждает, но в действительности человечность остается не­убежденной, если не убеждено ее нутро. Поэтому можно сказать, что внешне-предметное никогда не достигает убедительности. Убеж­дает только внутреннее, т. е. духовное. Есть глубокая, поистине не­преодолимая пропасть между человеком принужденным и челове­ком убежденным. Убежденность — это открытие в себе любви. При­нужденность же — это признание над собой власти ненавистного. Предметное общение и есть общение не в свободе и любви, а во влас­ти принуждающего ненавистного. В нем потому и противостоят оп­поненты, потому и нужна безупречность, что целью является не от­крытие духовной общности из встречи экзистенциальных опытов, а утверждение одного предмета на руине другого, оказавшегося не­достаточно прочным под ударами враждебной логики. Безупреч­ностью в общении озабочен тот, кто ожидает упрека!

Таково, к сожалению, и внутреннее побуждение твоих общений. Ты говоришь мне об оппонентах, как о каких-то гипотетических третьих лицах, но за этой «отвлеченностью» стоишь ты сам с привычными тебе представлениями об общении, как о взаимном принуждении к принятию «неопровержимости», к подчинению силе логических необходимостей. Твое отношение к истине есть отношение предметное. Ты готов принять истину, как установлен­ный извне и навязанный тебе необходимостью предмет, но голоса внутреннего твоего мира, остающиеся неубежденными внешне обо­снованной предметностью и продолжающие сообщать тебе нечто иное, ты отвергаешь. Ты борешься с тем, что прорастает из твоих глубин и беспокоит твою совесть. Это вечная битва под покровами внешнего покоя. В поверхностном слое сознания ты как бы спокоен, ... как бы расположен принять новое, ... как бы лишь ожидаешь, когда круг неопровержимых оснований замкнется в безвыходную умственную ловушку, обрекающую сознание на безоговорочную капитуляцию согласия.

Ты, как будто бы, готов подчиниться неизбежности. Но внут­ренне и скрыто (возможно, даже бессознательно!) ты ведешь ярост­ный бой с истиной, взывающей к тебе, убеждающей тебя из тебя же, из сокровенных твоих глубин. Ты снайперски прицеливаешься в каждую «терминологическую» неточность, отслеживаешь всякую логическую «неубедительность». Ты весь нацелен не упустить воз­можный нетвердый шаг или промашку «противника». «Против­ник» — вот настоящий твой визави в общении. В конечном сче­те, — это и твое отношение к самому себе, поскольку твои глубины спорят с тобой, ... противостоят тебе! В борьбе, которую ты ведешь с собой, твой дух и душа твоя искушаются дьяволом. Бог говорит из свободы, из любви, из интуиции, данных человеку, из прозрений духовного опыта. Бог говорит с человеком не языком внешней предметности, но языком духовным, языком совести, голосом внут­ренним. Так и познается, что Царство Божье уже живет внутри нас. Дьяволово же царство снаружи, оно вокруг нас, оно есть царство мира сего. Дьявол наущает нас из необходимости, из вражды, из одной только материальной предметности, из чистой наружности, — наущает заглушать в себе и отрицать в себе ин­туиции и прозрения духовного опыта. Бог есть Дух, и Мудрость Его в том, что последняя правда о человеке скрыта в глубине духовной тайны, тайны творения, не подлежащей рационализации, но доступной духопостижению. Дьявол есть материя, и «мудрость» его в том, что единственная правда о человеке и вообще единст­венная «подлинность» есть подлинность материальная, внешне-предметная, объяснимая рационально, убеждающая косностью предметного принуждения.

Как видишь, различие в типах общения — вещь отнюдь не поверхностная. Это очень глубокая вещь, очень много говорящая о духовном типе и духовном состоянии человека. Склонность к предметному общению выражает в человеке страх глубины, тяго­тение к поверхности, стремление избавиться от настойчивости внут­ренних голосов. Опредмечивание жизни есть попытка устранения духа как внутренней реальности, ибо опредмечивание есть отвер­дение и охлаждение. Дух же не живет в отверделом и охлажденном, ибо природа его — расплавленность и огонь! Возможность слияния двух творческих духов, возможность духовной встречи огромна, как огромна способность к слиянию двух расплавленных стихий. В духовных общениях и происходят такие встречи-слияния. Воз­можность же подобного слияния в общении предметном ничтожна, ибо здесь происходит столкновение двух отверделостей, которые могут лишь совпасть рассудочными плоскостями. Подлинная эк­зистенциальная встреча тут вообще невозможна, ибо экзистенци­альное, т. е. такое, которое входит во внутренний опыт, есть диффузное, способное к проникновению без разрушения и к при­ятию без насилия над собой. Предметное же общение предполагает только согласие и умственное примирение, но отнюдь не взаимо­проникновение и взаимообогащение. Результатом предметного об­щения или, как ты это называешь, разговора оппонентов может быть признание правоты, но никогда не может быть радостное согласие, т. е. то единственное, что свидетельствует о духовном обогащении и восхождении. В основном же, я думаю, предметное общение не преследует даже и целей умственного убеждения, а только цели самозащитные, так сказать военно-оборонительные. Защититься предметностью внешнего мира от беспокойных насущностей мира внутреннего — такова настоящая цель предметного общения. По крайней мере, в тех случаях, когда склонность к этого рода общению наблюдается у людей достаточно высокого душевного и культурного развития. Лишь натуры простые, о ко­торых шутят: «В этой душе еще не ступала нога человека»,— лишь такие натуры могут искренно полагать, что предметное об­щение, как и вообще предметность, охватывает и исчерпывает собой всю мировую и человеческую сложность. Ты очевидно не принадлежишь к таким простейшим душам, и хотя в своем письме ты смешиваешь душевную жизнь с духовной, но твоя душевная жизнь во многом открыта духовным воздействиям. Ты сложен и внутренне уже доступен голосу духа, поэтому я склонен считать тяготение к предметности и предметному общению в твоем случае искусственным самоограничением. Я уже говорил тебе об этом и теперь вынужден повторить вновь. Ты явно делаешь усилия «не понимать», «не воспринимать» то, что для человека твоего уровня развития не может не быть  очевидным,  или,  по крайней  мере заметным, ощутимым. Предметность есть плоть мира. Она всякий раз утверждает собой этот мир и его царство, а поскольку плоть мира сего больна, то и сама предметность выражает болезненность. Она есть болезнь бытия, и симптомы ее: недоверие, нужда в доказательствах, убедительность лишь всего косного и давящего, принудительность логики как условие признания правоты, — суть симптомы болезни. Тот тип общения, где противостоят оппоненты, где требуется безупречность остроты оружия и непроницаемости доспехов, — одним словом, тот тип общения, который я определяю как предметный, есть тип болезненного общения, и совершается это общение в атмосфере нездоровой, лихорадочной, в атмосфере тайной войны и часто нескрываемой вражды.

Напротив, духовность — не от плоти мира сего. Она вообще не от мира сего. Она есть явление мира иного, свидетельство о нем, пророчество. Духовность утверждает Царство не от мира сего, Царство грядущее, Царство Божье, где уже не будет больной плоти, где искупится грех и обожится тварь. Духовность в противопо­ложность предметности есть здоровье бытия, его высшее, его счас­тливое, ему изначально присущее состояние. Бог есть Дух, и Творение духовно по природе, ... оно сотворилось в Духе и силою Духа. Больная плоть предметного мира возникла уже позже, как роковое последствие грехопадения, как отвердение, как утеря эфир­ности.

Таким образом, духовное общение выражает здоровую божест­венную основу бытия, хоть и не имеющую господствующего поло­жения в больном мире, но не утраченную окончательно и содер­жащую в себе потенцию выздоровления бытия через выздоровление человека. В духовном общении утверждается эта возможность, уго­товляется конец миру предметности, расширяется поле вечности, ибо в духовном общении происходит обогащение духоздания сли­янием встретившихся творческих духов, союзом любви и радости, т. е. сотворяется абсолютно ценное, навечно входящее в нетленный мир духовных ценностей. Духовным общением, в отличие от пред­метного, не насаждается формальная «истина» больного мира, а продолжается Божье Творение через со-созидание человеком цен­ности духовного единения в Боге. Духовное общение представляет одну из высших форм человеческого творчества. В отличие от творчества культурного, творчества символов духовного мира, ду­ховное общение есть уже собственно творчество духовной экзис­тенции в общности реальных ее переживаний. Художник, поэт, композитор возвращается из своего уединения в Боге с картинами, стихами, музыкой — свидетельствами того, что он был в Боге. Творение культуры духовной несет на себе осияние света, как бы тайное начертание: «И я был в Аркадии!» Приобщаясь духовно к плодам духовной культуры, мы на миг попадаем в Царство Духа путем, что проложен туда одиноким усилием творца. Но в духовном общении человек не одинок. Он разрывает пелены мирового от­чуждения, преодолевает одиночество, он творит духовную реаль­ность не символически, как художник, а реалистически в соеди­нении духовных усилий, в слиянии и взаимном проникновении. Духовное общение личностей, быть может, единственное неоспо­римое свидетельство соборности, первый росток грядущего Царства духовной всеобщности. Духовное общение — редкостная вещь в предметном мире, где и сам дух трудно пролагает пути. Оно связано с любовью и невозможно без любви. Духовное общение есть общение любви. Глубочайшая сокровенность человеческая, божественная тайна человеческой неповторимости может быть раскрыта любовью и поведана в возникшем из любви духовном общении. Все пред­метные знания, человеком накопляемые, ничего не значат в срав­нении с духовным знанием. Как бы глубоко ни внедрялся человек предметным знанием в мир материи, это всегда будет внешнее знание о внешнем. Человека нет внутри материи, там лишь при­родный организм. Вот почему материально-предметное знание о человеке открывает в нем принципиальную общность с другими животными организмами природы. Собственно человек скрыт в духовном и может быть открыт через духовное — через духовное  д е л а н и е  и духовное общение в свободе.

Ты ограничил себя предметностью и предметным общением, это ясно не только из разговора о «безупречности для оппонентов», но и из твоего отношения к нашей переписке. Многое из того, что я писал и пишу тебе, является достоянием моего экзистенциального опыта и рассчитано на творческое восприятие встречного духовного потока, встречного экзистенциального опыта, узнающего в моих словах себя и вносящего свою часть в совершающееся духовное общение. Но твой активный экзистенциальный опыт очень урезан. Он ограничен лишь материальной частью экзистенции. Духовному своему опыту ты не веришь, потому что не считаешь дух реаль­ностью. Так что и то, что стучится в тебя изнутри, тобой к услышанию не допускается. Это и есть твоя плотскость, твое предпочтение мира материи миру духа. Ты имеешь духовный опыт, для меня это несомненно! Но ты отвергаешь его, отрицаешь в себе его достоверность, всячески фиксируясь на мире материальном и опыте предметном. Это меня не удивляет, ибо я знаю, что даже одна только мысль о том, что духовный мир вечен, что он есть и пребудет тогда, когда покровы этого мира спадут с души, — даже подозрение этого рода может пошатнуть всю твою эвдемонистичес­кую концепцию существования, как бы она ни называлась: эпи­курейство или гедонизм. Видя духовным взором совершенство духовного мира, тем более, признав подлинность и вечность этого мира, нельзя уже будет остаться радостным и удовлетворенным в чудовищно искаженной грехом и страданием реальности мира пред­метного. Ты чувствуешь это и делаешь ограничивающий выбор в пользу мира предметного, мира материи. Хочешь сделать! Но слиш­ком многое в тебе уже пробуждено, слишком важное уже затронуто миром духа. Ты слишком углубился в мир духовной культуры, чтобы теперь «безнаказанно» и незадето выйти из него. Ты уже вкусил ароматы духа, ты уже почувствовал, что от мира материи исходит запах тлена. Ты пробуешь не верить в то, что невозможно не видеть, пытаешься удержаться в промежуточной позиции: по­зиции неприятия-но-и-неотрицания духовной реальности. Мучи­тельная позиция! И она не имеет долгосрочных перспектив. В ней невозможно оставаться долго. Из нее приходится выходить, выпа­дать либо в сторону духа, либо в сторону мира, ибо глубина человечности требует прямого самоотождествления с тем или дру­гим. Не важно, как называть себя, кем почитать себя: последова­тельным гедонистом или философствующим эпикурейцем с широ­кими взглядами. То и другое означает приверженность плоти мира сего. Нельзя быть эпикурейцем духа. Эпикуреец всегда человек материи, человек мира сего. В этом правда! Можно быть эпику­рейцем с культурными интересами, так сказать, с культурным десертом, но это не означает быть человеком духа. Самоотождест­вление с миром духа изменяет для человека всю картину миро­здания, преображает человека, сменяет качество опор и оснований личности. Человеку духа не придет в голову такая, например, речь: «Социальный отклик согревает душу и дает иллюзию смысла» (фраза из прошлого твоего письма!), — ибо человек духа знает смысл, а не иллюзию смысла. Человеку духа глубоко понятна неиллюзорность смысла жизни, ему понятна и близка титаническая борьба за смысл, пронизывающая красной нитью всю духовную историю человечества. Человек духа верит в оправданность тяжких жертв ради смысла, его не пугает мучительность становления смысла и угрожающая косность тяжких мировых бессмыслиц. Только в духовной жизни происходит углубление до подлинного смысла жизни, и только для духовной жизни смысл может быть подлинностью. В том-то и парадокс отношений материального и духовного, что материя, предметность со всей своей принудительной «убедительностью» способна породить и питать лишь иллюзии: иллюзию смысла жизни, иллюзию счастья, иллюзию обладания. Духовность же при всей своей ненавязчивости, «непроверенности», «недоказанности» дает не иллюзии, а реальности. Восхитителен и провиденциален тот кричащий факт, что материалист и отрицатель духовной реальности говорит об иллюзии смысла, об относитель­ности этических принципов, а человек духа утверждает абсолютную реальность смысла жизни и незыблемую абсолютность этических основ. В главнейшем человеческом материализм может констатировать лишь иллюзии и относительность. И это пугающе свиде­тельствует о том, что материализм вообще не видит человечности, не способен опознать ее в ее главнейших основаниях, бессилен увидеть реальность человека. Ведь в материи, как я говорил уже, человека нет, а есть лишь животный организм среди животных организмов. Человек возникает в духе, т. е. там, где материализм констатирует только иллюзии.

77 Ты полагаешь, что я неверно дефинирую понятие  э т и к и? Но  что приводишь ты мне в возражение? Что есть турки и индусы, у которых другая этика, у которых неэтичное этично? А положим, что и есть, ... тебе-то что до того? Или ты хочешь сказать, что видишь себя способным сделаться этически турком или этически индусом?

Ты сетуешь на то, что моя этика есть лишь местная этика христианства, что она не весь мир охватывает, а лишь часть его. И вновь ты демонстрируешь при этом глубоко укорененные черты предметного мышления и предметных отношений с существовани­ем. Думая и говоря об этике, ты как будто бы находишься вне этики, разглядывая ее со стороны, как внешний тебе предмет. В действительности же — и это можно осознать лишь в духовном плане — ты не вне, а внутри этики, для тебя не существует никаких мусульманских или индуистских этических альтернатив. В эти­ческой практике это бесспорно, ибо ты просто не способен будешь поступить этико-мусульмански или этико-индуистски, но только и исключительно этико-христиански. Совершив нечто против эти­ки, ты внутренне неизбежно подвергнешь это христоэтической оценке.

Но в мышлении своем, ищущем опровергнуть духовную абсо­лютность этического, ты выступаешь из мира этики, опредмечи­ваешь ее, отстраняешь и так получаешь возможность говорить об относительности и местности христианской этики. И вот тебе ужас­ный результат: экзистенциально находясь и продолжая оставаться в максимах и императивах христианской этики, ты совершаешь мысленное убийство и разъятие ее, оказываясь, таким образом, в убитом, мертвом мире, как бы в некрополе этики, где ты проха­живаешься, как незаинтересованный и ничем не обязанный этому миру зритель. Ну и тут, разумеется, отчего бы не высказать сомнения в абсолютности христианских этических ценностей, со­поставив их услужливостью безответственного умозрения с этикой мусульманской или еще какой-нибудь. Но что, скажи мне, до турецкой или индийской этики нам с тобою, детям христианского мира, для которых десять заповедей — и есть единственная живая мера этических ценностей? К чему вся услужливость сравнитель­ного умозрения нам, которые все равно могут быть этичны или антиэтичны только по-христиански? Я уже не говорю о том, что при более глубоком и духовно тщательном додумывании оказыва­ется, что основополагающие этические ценности христианства есть одновременно и ценности общечеловеческие: л ю б о в ь , м и л о с е р ­  д и е ,   с в о б о д а. Любовь возникает повсюду, не зная ни расовых, ни вероисповедальных границ. Сострадают друг другу люди самых разных конфессий, ...... они узнают лучшее друг в друге по порыву сострадания, по протянутой руке помощи, по смущению любви. Свобода, ... — мечта о ней окрыляет все человечество. В воздухе свободы только и возможны любовь, милосердие. Порабощенный дух неспособен к совершению этически ценного, воздух духовной свободы одинаково живителен для всех. Разность исторических этик так же мало свидетельствует об отсутствии единой общече­ловеческой духовно-этической основы, как разные языки — об от­сутствии возможности взаимопонимания между людьми. Да, ... смешал Господь языки, ... да, разогнал возгордившихся людей, помрачив их гордый замысел облаком взаимонепонимания. Не допустил Бог достроить башню до небес! Но люди не вовсе утратили способность к взаимопониманию. Даже не владея языками друг друга (а может, именно не владея), ... находят они возможность понимать друг друга в общечеловеческом. Ты говоришь о «по-другому устроенных душах», но я не знаю, что подразумеваешь ты под этим! Социально-исторические различия есть поверхностное и среднеглубинное, но не глубочайшее. Ищи в первооснованиях, и ты увидишь, что в самой субстанции душевной заключено об­щечеловеческое. Тертуллиан ведь не случайно подметил, что душа человеческая по природе христианка. Это одна из, может быть, глубочайших интуиции о Человеке, когда-либо озарявших челове­ка. Существует множество душевных извращений, искажений в кривых зеркалах грехов, но это всегда искажение одной и той же природы, божественной природы души.

Есть общность оснований в животной природе, и мы обнару­живаем ее в небесах, на земле и в морских глубинах, хотя птицы устроены для полета, а рыбы — для плаванья. Сверх разнообразия устройств и предназначений, всеми тварями живой природы движут одни и те же базовые инстинкты физической жизни.

Есть такая же общность оснований в душевной природе чело­века. Сверх разнообразия индивидуальных устройств и личных предназначений, всеми людьми движут одни и те же базовые ценности духовной жизни, ибо у всех душ единая духовная природа. Если человеком не движут, или плохо работают в нем ценности духовной его природы, значит он — душевный калека, душа его слабо выражает духовную природу. Бывают люди, в душах которых слабо выражена не только духовная, т. е. божественноценностная природа, но даже и собственно душевночувственная природа. Такие люди не только не в состоянии исполнить данное им божественное назначение в духовных ценностях, но и вообще мало напоминают людей. Они больше относятся к животному миру, чем к челове­ческому, они — в большей степени тварь животной, чем духовной природы. Все это, увы, есть, но все это — последствие греха и человеческого падения. По божественному же Замыслу человек есть носитель души, имеющей единую богодуховную природу, и этот Замысел прочитывается в человечестве разных стран, рас и культур вопреки всем различиям. Существует духовно-душевная общечеловечность, так сказать, ценностная зона общеприсущего: совесть, чувство вины, способность к любви и жертве. Это духо-родные черты человека, и в них запечатлена незыблемость этичес­ких абсолютов. Сколько ни приводи статистику извращений, пре­ступности, бездушия или равнодушия человеческого, все равно выходить будет только клиника греховности, только история па­дения человеческого. Но духовное долженствование, заключенное в этических ценностях, от этого никак не переменится, ибо человек есть в божественном Замысле, и он остается незыблем в этом Замысле. История же искажения Замысла — это история грехопа­дения, утерянного Рая, т. е. искупительная история человечества, наша история. Что где-то милуют убийц, а где-то казнят за нар­котик — это пример не в подтверждение относительности этики, а в опровержение, ибо сама твоя постановка вопроса говорит о том, что не в силах ты по-разному смотреть на преступление казни (ведь казнь — один из худших видов преступления, организованное преступление!). В речи твоей подспудно звучит возмущение, ... этическое возмущение, императив абсолютной этической ценности. Да, ... народы более христианские уже не могут сегодня противиться духовной воле этических императивов. Они протестуют против казни и отменяют казнь как вещь невозможную, невыносимую для духовной жизни. В то же время народы духовно менее хрис­тианские или совсем еще нехристианские могут практиковать ор­ганизованное убийство человека человеком, каким является казнь или уничтожение пленных. Германский ужас нашего века показал, что христианство может быть только духовным, что варварство может кипеть под личиной номинальной христианизованности.

До сих пор человечество не имеет оснований говорить о пол­ноценном Христовом народе. Христианство как абсолютный духов­ный императив, как общечеловеческое требование, как воплощен­ный Господень Завет — еще только мечта и стремление. Но цен­ностная предельность христианского требования, обращенного человеку, от этого ничуть не блекнет, абсолюты этических цен­ностей христианства нисколько не теряют в общечеловеческом значении из-за головокружительности их высоты. Вершина остается вершиной, как бы ни была она труднопокорима! Да и Христов народ — не историческая нация, а духовная!

Можно, конечно, долго и подробно, так сказать, с большой нежностью к собственным слабостям рассуждать об относительности исторических и национальных этик, но нельзя добиться никакими рассуждениями ни малейшего сдвига или ослабления абсолютной незыблемости этических основ. Они общечеловечны, ибо душа че­ловеческая по природе своей христианка. Падший человек может насилием заставить душу терпеть нехристианское, но по воле своей, по духовному завету, в ней содержащемуся, душа жаждет хрис­тианских ценностей: любви, милосердия, свободы! Нельзя внести анестезирующий релятивизм в проблематику этического, как и в сам духовный мир нельзя поселить относительность и расслаблен­ность. Духовный мир есть мир энергий, он весь — абсолютность и собранность.

Ты пишешь, что тягостно ждал моего письма. Мне кажется, что и здесь прозвучал голос этического императива. Тебя угнетало то внутреннее знание, которое, возможно, ты тщательно укрывал от живой очевидности, — знание недобросовестности твоего наме­ренья приравнять меня к эстетикам, нивелировать разность наших с тобой жизненных позиций. Этика предъявила тебе мол­чаливый, но тяжкий счет за попытку софистически уклониться от нравственной проблемы, которую затронули в тебе мои слова. Этический императив отверз твои глаза, хотя ты сделал попытку их зажмурить. Это и есть этика, настоящая безотносительная этика, которую нельзя подвинуть, нельзя выключить на время. Это и есть  «совесть лютая»...

78 Увы, нелегко мне читать, что ты давно уже не испытываешь никакой тревоги о смысле жизни и назначении человека. Однако если таково твое последнее слово, то никто не вправе навязывать тебе «лишних» тревог. Ты говоришь, что не считаешь бессмыслицу жизни трагедией, а принимаешь за норму. Что ж, правда, ... для того чтобы произошла трагедия, должен явиться смысл. Трагедия вообще может быть только трагедией смысла. Бессмыслица порож­дает лишь фарс. Чем жестче ограничит себя человек поверхностью жизни, чем больше вычеркнет из жизни, тем она будет представ­ляться ему проще и бессмысленней. Б какой-то момент и само искание смысла покажется такому человеку бессмыслицей. Смысл требует расширяющего духовного движения, глубокого вдоха. Та­кие вещи, как смысл и трагедия связаны с чувством огромности человека, а огромность человека постигается лишь духовно, изме­ряется его духовным масштабом, чувством ответственности за со­стояние жизни, самой способностью испытывать чувство ответст­венности. В словах Экзюпери: «Человек — это тот, кто чувствует себя ответственным за все!» — звучит глубочайшая интуиция богосыновности человека, его помазанности на царство самим Творцом небесным. С этим духовным самоощущением связаны и представ­ления о взаимомасштабности человека и вселенной (в моем пос­леднем письме к Л. Я. уже затрагивался этот вопрос!). Тебя шо­кирует моя «самонадеянность» в отношениях со вселенной? Тебе представляется комическим, что я ставлю наполненность и саму жизнь вселенной в зависимость от себя?! Что ж, по-своему ты прав. Надо сознать себя микрокосмом, чтобы познать, что человек больше вселенной. Это совершенно непроницаемо для мышления атеистического, ограниченного натуралистическими представления­ми о мире. Сознание человеком своей микрокосмичности восходит к первоистокам Творения как события, прежде всего совершивше­гося в духовном плане. Это может быть постигнуто лишь как духовное преобладание человека над вселенной. Человек способен духовно вместить, пережить вселенную одним молниеносным дви­жением своего целостного воображения, в то время как вселенная, устрашающая своими физическими размерами и физической без­жалостностью, не способна даже заметить человеческое присутст­вие, а не то что узнать и постичь человека. Людям духовно незрелым, живущим еще во власти детских представлений о боль­шом и малом, тяжелом и легком, давящем и подавленном, невоз­можно представить, что малое может быть больше большого, слабое сильней сильного, легкое тяжелей тяжелого. Зная лишь натураль­ное и мысля лишь натурально, эти люди просто не видят того плана существования, в котором все это возможно и реально. Даже мысля о духовном мире, они продолжают судить о нем в категориях мира физического. Вопрос: слаб или силен, мал или велик был Иисус Христос против своих судей и палачей?

Ответ № 1: слаб и мал! Они ж Его осудили и распяли без всяких даже особых проблем. И одежду разделили!

Ответ № 2: силен и велик! И судили Его, и распяли, ... и одежду разделили, а только после этого и судьи, и палачи ни о чем другом ни говорить, ни думать уже не могли. Это Он их осудил и Он их распял духовно на кресте неизлечимой совести. И так велико и сильно оказалось то слабое и малое, что называлось Иисусом Назарянином, что вся темная и косная масса неверующего человечества и по сей день имеет одну общую заботу и непосильную задачу: доказать самим себе, что Его вообще не было!

Все зависит от того, каким взглядом увидена ситуация Христа. Взглядом материалистически-натуралистическим или взглядом духовно-реалистическим. Для первого взгляда ситуация Христа исчерпывается Его распятием и погребением. Для второго взгляда ситуация Христа лишь начинается в предельной своей значимостной и действенной высоте Его распятием и погребением. Все, в конечном счете, зависит от того, кончается ли ситуация человека земной судьбой его тела или она определяется не телом, а духом. Только духовная судьба дарует человеку преобладание над конеч­ностью и никчемностью материальных судеб натурального мира.

Тебя удивляет и даже, видимо, раздражает, что человек может ставить жизнь и наполненность вселенной в зависимость от своего осознания и прочувствования? Что ж, это вполне материалисти­ческое удивление и раздражение. Так видит вселенную человек материи, так может судить о соотношении человеческих и вселен­ских масштабов тот, кто ничего не подозревает во вселенной, кроме материи. Есть пустота и в ней комки материи: микроскопические, малые, большие, гигантские и т. д. В этом материальном ряду человек есть комочек микроскопический. Он едва заметен даже рядом с большим зданием, он неразличим в сравнении с горами и морями, невидим в сравнении с Землей, а уж в виду звезд, созвездий и галактик его просто не существует. При материалис­тическом взгляде на соразмерность человека и вселенной ему, человеку, просто не остается ни какой-либо роли, ни, тем более, значения во вселенском организме.

Однако даже наша краткая историческая практика свидетель­ствует прямо противоположное. Если сегодня человек еще бессилен перед вселенной, то он уже давно не беспомощен перед своей планетой. Многое в судьбе этой планеты сегодня впрямую зависит от состояния человеческого духа, потому что умственными своими усилиями человек уже поставил под угрозу леса и воды, самый воздух планеты. От того, как высоко подымется человек в духовном переживании себя самого и своей ответственности перед сущест­вованием, зависит уже сегодня жизнь Земли. И это впрямую подводит к необходимости иначе взглянуть на сомасштабность человека и вселенной. Надо увидеть вселенную как непроглядную натуральную тьму, в которой происходит ненаправленное переме­щение неосмысленной материи, круговорот смыслового ничто. Как бы ни были грандиозны физические процессы этого смыслового ничто, можно сказать, что их нет, ... они просто не происходят. Это есть череда бессобытийных «событий», и она может длиться сколь угодно долго, оставаясь все же полным ничто до тех пор, пока в этом хаосе не вспыхнет хоть единая зарница смысла, ... нечто такое, что, как минимум, способно осознать бессмыслицу происходящего: а) как происходящее, б) как бессмыслицу. Вселен­ная пуста и мертва до тех пор, пока некий смысл не осмыслит ее как полноту и жизнь.

Твое собственное удивление и раздражение моим сопоставлением человеческого масштаба со вселенским основано на человеческом знании и представлении вселенной. Если б ты уже до нашего разговора не имел своих человеческих переживаний вселенной и воображений о ней, тебя никак не тронуло бы и мое сопоставление.

Ты обиделся за вселенную потому, что она несет тот великий и захватывающий смысл, который ты, человек, придал ей своим переживанием, своим воображением, своими знаниями. Без тебя вселенная пуста и мертва. Происшествия материи, совершающиеся во вселенной, становятся подлинно событиями лишь пройдя через одухотворение человеческим смыслом. Одиночество есть невыно­симая бессмыслица и духовная гибель. Сам Бог не пожелал остаться в одиночестве и создал человека по Образу Своему. Бог сотворил того, кто способен духовно опознать Его и тем осмыслить божест­венную беспредельность, божественную всеблагость и премудрость. Именно так и только так обретает подлинный смысл сотворение мира и человека на вершине его. Превращение призрачности в реальность есть реализация ее неким смыслом. Призрачное бытие материи во вселенной реализовано человеческим осмыслением, Только через человека вселенная начала быть для человека, а значит начала быть, ибо все, что есть, есть постольку, поскольку постигнуто и принято в себя человеком. Так всегда бывает — сначала человек открывает нечто и принимает это в себя каким-либо из многообразных способов постижения, духовно ассимилирует, а уж потом начинает отчуждать способом объективации.

79 Здесь я подошел к тому месту твоего письма, где ты осторожно  пробуешь урезонить меня советом «сохранять объективность». Тро­гаешь ты эту важную тему в связи с проблемой сомасштабности человека и вселенной, но тема эта важна сверх конкретики частных вопросов, важна необычайно, громадно. Это принципиальная и очень глубокая тема, в которой необходимо ясно определить себя. Ты говоришь, что я «не всегда способен сохранять объективность». Это так, но это неточно вследствие неполноты. Я не «не всегда», ... я никогда не объективен, если речь идет о сколько-нибудь глубоких и сущностно значимых вещах. Объективность есть гибель для всякой сущности, для глубокого знания, для подлинно про­ницающего понимания. Объективность считает, что начинает на-. стоящее познание мира через дистанцирование себя от его явлений. Но в действительности это не первый, а уже второй шаг объек­тивности. Первый же шаг — собственно вхождение в «объективное» состояние — это объективирование человека. Точней говоря, это работа объективирования человека самим же человеком, акт само­отчуждения, вхождение в состояние посторонности по отношению к себе самому, к своему лицу и личности. Об этом первом шаге объективность не может ничего знать по той простой причине, что до самоотчуждения человека нет никакой объективности. Человек есть личность, лицо, субъект. Так он сотворен, так он неповторим. Объективность есть уже человеческое изобретение, порождение больного мира, бред греховной плоти, галлюцинация падшего духа. Вставая на путь объективности, человек совершает духовное самоубийство. Он — средоточие оригинального и неповторимого мира — начинает систематически уничтожать в себе проявления ориги­нальности, стремясь уложить себя в ячейку понятия, добиваясь самоопределения как объекта в классе подобных объектов. Он уже больше не взирает на мир и существование из себя, он теперь смотрит на себя со стороны, разглядывает объект, который когда-то был личностью, лицом, человеком. Все дальнейшее познание такого объекта есть уже познание объективное, т. е. познание того, как человекообъект может смотреть на мир и судить о мире; далее — что общеусредненное о мире может вывести такой человекообъект. Это общеусредненное вменяется в общеобязательное классу человекообъектов. Таким образом объективировавший себя человек объ­ективирует мир. Венцом объективации является система отношений человека-объекта с другими человекообъектами, которые когда-то, до самоотчуждения в объекты, были духовно живыми, т. е. субъ­ективными личностями, лицами, людьми. Человек-объект может иметь только объективные отношения с миром. При встрече с личностью такой человек-объект оказывается неспособен вступить в личностные отношения, ибо он лишен субъективности. Он более не есть человек. Он уже не знает о себе как о человеке, он не знает себя, ибо себя можно знать только изнутри, из того средо­точия, которое Бердяев называет экзистенциальным центром и который у человека-объекта вынесен наружу, отчужден от личнос­ти. Правда о человеке, его сокровенное, сам божественный Замысел о нем запечатлен в неповторимых чертах личности, в человеческой субъективности. Объективируясь, человек исступает из субъектив­ности, теряет черты личности, ... покидает себя. Для человека-объекта не существует единичности, уникальности, первородности, ... не существует, наконец, и самой реальности. Ему в удел остается одна номинальность понятий и классов понятий, ибо реальность — это непосредственно-живое, единичное, неповторимое, из чего не извлекается понятие. Человек — это лицо, ... человек — это имя, за которым угадывается конкретное лицо. Когда мы говорим: «Я встретил Л., — нас спрашивают часто: «Это какого Л., того ко­торый...?» Так бывает всегда, когда существует хоть малая воз­можность путаницы, ошибки, когда имя может вдруг оказаться хоть отчасти понятием. Мы стремимся вернуть его из мертвящей неопределенности понятия «Л.» определенному и совершенно кон­кретному лицу. И лишь тогда возникает жизнь, когда восстанав­ливает себя неповторимо-субъективный образ личности, когда мы вновь увидели лицо.

Понятие — это рок материального мира, вынужденность мате­рии, слишком холодной и инертной для духовного раскрытия реальности и нуждающейся хоть в каком-то «знании», пусть даже отрицательном. В понятиях отрицательный смысл внутренне доминирует над положительным, ибо даже если в понятии и декла­рируется, чем является тот или иной объект, в действительности, главным образом, определяются его границы, т. е. устанавливается, чем он не является. Всякое понятие больше отражает, чем вы­ражает реальность! Устанавливаемое в понятии подобие всегда есть мертвая схема в сравнении с многообразием индивидуальных раз­личий, т. е. объективное» больше искажает реальность, чем вмещает ее. Потому объективное порождает все больше понятий. Твердый означает немягкий, но не показывает как именно твердый, на­сколько твердый. Тогда возникает надобность дальнейших уточне­ний, но и они не могут опираться на единичность. В объективном познании нет исхода из мертвого мира понятий и классов понятий. Материальный мир удовлетворяется понятием— «человек». Ду­ховный же мир не может им удовлетвориться. Объективное, фор­мальное, минимально-вынужденное спокойно оперирует этим без­ликим понятием, начиная и кончая формализмом. Субъективное же задыхается в этом формализме, требуя сущностного, личного, г. е. той единичности и неповторимости, которая и свидетельствует о конкретности живой жизни. Объективность множит себя в без­ликих понятиях, создавая усредненную картину абстрактной жиз­ни, в которой действует абстрактный человек. Она ищет навязать существованию общеобязательную истину понятий. Но объективная «жизнь» бессодержательна и мертва в сравнении с богатейшей и сложнейшей в тонкостях жизнью субъективной; объективный че­ловек — не более чем скелет в сравнении с настоящим, живым человеком, существом во всей невыразимости его субъективности. Объективную «истину» можно навязать как общеобязательную, но она всегда будет для конкретного субъекта не более чем правила уличного движения. И надо заметить, что объективность и не интересуется ничем, что превышает в сложности и глубине эти «правила уличного движения», этот минимум взаимной вынужденности, обеспечивающий нестолкновение движущихся человеко-объектов. Но подлинная истина, истина без кавычек усредняющего, исходит из глубин переживающего субъекта. Сколько бы ни на­вязывали ему объективную истину, она ничего не будет значить для него духовно, экзистенциально, если не есть его собственная внутренняя правда. Нас убеждает не объективно нам доказанное, а субъективно нами пережитое. Объективное благо бывает великой мукой для человека, когда не отвечает его субъективности.

Подлинную, истинную картину мира знает не объективность, а субъективность, ибо истинная картина мира духовна. Состояние мира и состояние человека до глубины проницает лишь челове­ческая субъективность. Это с определенностью выражает духовная культура, запечатлевшая себя в гуманитарных ценностях искусств. Искусство глубже и больше знает человека, потому что оно переживает его всякий раз полнотой субъективности художника, а не усредненностью объективных понятий ученого. Личность, только личность способна открыть истину существования, потому что ис­тина существования конкретно-духовна, а не абстрактно-понятийна, потому что  истина  есть  живое  субъекта,  а не  мертвый  объект. Падший мир тяготеет к объективному, к мертвому, усредняющему. Таков  диктат греховной плоти.  Поэтому в нашем мире трудней быть художником,  чем ученым.  Духовная несостоятельность ху­дожника обнажается резче, чем духовная несостоятельность уче­ного.   Художник   не   может   спрятать   паралич  субъективности   за забором среднеобъективного, верней, ему это сделать гораздо труд­ней. Посредственный художник — это ненужность в выставочном зале, на концертной эстраде, на страницах книги (хотя, увы, ненужностей таких более чем достаточно в наше время!). Посредственный ученый — бледная   бескрылость   в   научно-техническом   мире   — вполне приемлемый рядовой науки, вспомогательное звено. У ху­дожника нет права быть  рядовым.  Художник — это всегда ожи­дание яркой субъективности, а не серой объективности. От худож­ника ожидается раскрытие глубины. Он никогда не вспомогательное звено,  ... он всегда духовный вожак, всегда зовущий в открытый и пережитый его субъективностью мир истины. Божественная при­рода духа и духовной жизни человека восхитительно выражается в  том,  что  грандиозное разнообразие художественных субъективностей не приводит к утере духовных связей между людьми.  Их субъективности встречаются в страстном искании и переживании истины, ... встречаются на перекрестьях богодуховной общности. Бога нет среди объектов. Бог не творит объекты. Бога нет среди понятий, ибо Бог не творит и понятия. Все это, ... вся серая зона объективности есть человеческая выдумка и человеческая вынуж­денность.  Бог же творит всегда разное, вечно новое, никогда не одинаковое, т. е. непригодное для выработки понятий, но раскры­вающееся в субъективном переживании. Истина возникает из субъ­ективности, ибо истина это истинность конкретной жизни. Напри­мер, проблема смерти — центральная проблема человеческого су­ществования — может быть очень подробно изложена, описана и систематически разработана в сфере объективной, но только субъ­ективно способен человек познать  истину о  смерти.  Объективно смерть представляется закономерностью, неизбежностью, ...  «нор­мальным»   порядком существования.  Субъективно же пережитая смерть осознается как невозможность, недопустимость, ... нереаль­ность. Изживая в полноте своей субъективности проблему смерти, человек заходит в умственный тупик. Он только так осознает, что ничто из объективно-установленного и доказанного его не убедило и   не   убеждает.   Никакие   аргументы  объективности   не   способны заставить человеческое существо принять смерть как должное.

Человек кричит и плачет, ... он протестует и потрясает кула­ками, ... он грозит и небу, ... он, наконец, ... умирает, утверждая самой смертью своей противозаконность, недопустимость смерти. Так бывает в редких случаях гениального накала человеческой субъективности, которая не принимает объективного распорядка существования, предопределяющего смерть тех, кого любовью че­ловек сумел принять без остатка в свою субъективность. И в этих движениях гениальной человеческой субъективности открывается истина о том, что смерти нет, Истина эта жутка, ... она духовно-кризисна, ... она возникает в огне духовных расплавлений и само­исступлений, она являлась Толстому в размышлениях Пьера Безухова и в раскаленных, жутких строчках финала «Смерти Ивана Ильича», ... она являлась Чайковскому, ... ее пережил Апухтин, запечатлев в строчках стиха «О, не тоскуй по мне, я там, где нет страданий...». Эта истина представала перед всеми духовно уми­равшими, т. е. переживавшими проблему смерти всей силой и полнотой своей субъективности. Эта истина — истина о призрач­ности смерти — есть последняя человеческая истина. Никакие объ­ективности, никакие окончательные доказательства, никакие без­выходности предметных обоснований не могут и никогда не смогут поколебать в человеке эту истину до тех пор, пока в нем жива его субъективность, его подлинная духовная конкретность, пока он не убил себя самоотчуждением в объективность. Все пути живой человечности закрываются объективностью, ибо живая жизнь мо­жет произойти со мной, с тобой, но не с объектом, не с человеком, который покинул себя, заменив субъективные переживания объ­ективным рассмотрением себя со стороны. В объективированном состоянии человек не способен исполнить своего предназначения. Он даже не может узнать его! Ведь предназначение — это голос интуитивной глубины, голос интимнейшей субъективности, диалог с совестью. Объективированный человек находится в таком состо­янии, когда все голоса его субъективности подавлены, заглушены. Такой человек, или, вернее, человекообъект, имеет лишь внешние ориентации на систему внеположных ему объектов. Он весь пре­вратился в одно сплошное ухо уловления голосов внешнего мира, диктатов внешнего мира, его общеобязательностей. Внутренний голос человеческой субъективности есть голос свободы, голоса же внешнего мира, мира объективной общеобязательности, есть голоса порабощающие. Объективированный человек — раб воли наружно­го мира, машина исполнения его команд, отдаваемых в виде объ­ективных воззрений. Статистика поломанных судеб, поруганных чувств, неисполненных призваний — это главным образом клиника объективности, подавленности субъективных стремлений принуж­дающей тяжестью добровольно принятого объективного «порядка вещей».   Обстоятельства   жизни,   на   которые   чаще   всего   сетуют люди, значительно реже бывают так безжалостны к судьбам, как духовное рабство объективности, принятое по трусости или отсут­ствию веры в истинность и мудрость субъективных стремлений. Объективность есть смерть в духовном плане существования, и она не есть жизнь ни в каком из планов существования. Она есть лишь приспособление для выживания, лишь скудный минимум правил техники безопасности во враждебном и каменно-грубом мире. Объективность — одно из тягчайших последствий мировой падшести. Она есть несчастье, вынужденность, ... вывернутость человеческой судьбы, соблазн царством мира. Подлинное же цве­тение жизни — собственно жизнь — это переживание человеком своей тончайшей субъективности. Через нее познается единичность персоны, ... ее уникальная богосотворенность. Творчество челове­ческое возможно лишь в свободе субъективности. Единство лю­дей — любовь, дружба, сподвижничество — есть счастливое откры­тие близости субъективностей. Все, что обладает духовной ценнос­тью, возникает из свободной субъективности и сходства свободных субъективностей. Объективное не знает духовной ценности. Его «ценность» всегда утилитарна, т. е. материальна, приспособительна. Объективность вообще не знает ценностей без кавычек, потому что подлинные ценности — абсолютные ценности духа — связаны с продолжением и преумножением Творения. Они и есть ценности потому, что исходят от Творца и, преумноженные человеком, уст­ремляются к Творцу, они выражают и укрепляют богочеловеческие связи. Объективность же чужда целям Божественного Творения и вечным качествам его: любви, красоте, добру, свободе, творчеству. Объективность ориентирована не на ценность и вечность, а на время и функционирование. Оптимальное функционирование во времени — вот единственная настоящая забота объективности. Объ­ективному миру не нужны все те ценности богочеловечества, ко­торые стяжала и стяжает в духовном труде и духовной борьбе человеческая история. К плодам духовной культуры объективность абсолютно равнодушна. Она кошмарно бездуховна, ... безвоздушна. Объективность также и агрессивна. Она имеет тенденцию к экс­пансии в мир субъективности, в мир ценностей духа. Она стремится погасить страстную необъективность, неправильность личного твор­чества, «успокоить» драматизм индивидуальных несходств, заме­нить тернистые пути свободной субъективности прямой и рацио­нальной дорогой общих принципов, ясностью усредняющих поня­тий. Но рок объективности неумолим: всегда, когда на цветении свободной творческой субъективности пробуют возводить объектив­ную систему, появляются лишь своды сухих правил и безжизненные каноны, порождающие рутину и мертвый академизм. Где живое древо человеческой субъективности иссыхает под дыханием объ­ективности, гам воцаряется пустыня. Ни художественное творчество, ни философское искание не способны сохранить себя как жизнь и истину вне единственно плодотворной плаценты яркой человеческой субъективности. Само слово человеческое мертвеет и лишается смысла, а речь человека начинает походить на рыбью, когда он говорит языком объективности.

И раз это так, то я не могу и не хочу быть объективен ни в чем сущностно важном, ни в чем определяющем, ни в чем из того, от чего зависит мое самоощущение и самосознание. Я не только не хочу быть объективен, но я борюсь и призываю бороться с объективнос­тью в экзистенциальной сфере, в духовном мире и духовном опыте. Объективность в духе есть ложь и провокация, ибо дух субъективен, он подает свой голос из глубин нашего существа, а не из громко­говорителя каких-либо внешних установлений.

Невозможно совершенно отрицать сферу объективного, как не­возможно в этом мире избавиться от низкой жизни, от животной природы, от грешной плоти. И я готов принять объективные закономерности для низкой жизни, для животной природы, для плоти греха, которую мы именуем материей. Но как не позволю я никогда низкой жизни возобладать над моей личностью, так не допущу и объективность до диктата над моей внутренней жизнью. Объективное не смеет претендовать на истинность в духовном, т. е. высшем и единственно значимом плане моего существования. Ду­ховно меня не убеждает ничто внешнее, даже если оно воздвигнуто на железобетонном основании. Только внутренне пережитое, только субъективное может иметь значение и важность истины в моем духовном мире. Плотью нашей, как и материей мира, распоряжа­ется объективность. Так охраним же наш дух от рабства у объек­тивности, защитим свободу нашей субъективности, ибо через субъ­ективность, и только так, пролегает путь к ценностям. В свободе нашей субъективности заключена единственная возможность богочеловеческого самоопределения и истинной жизни в Боге.

         …………………………………………………………………………..

80 От твоего внимания не ускользнул вопрос очень трудный и тре- вожный, вопрос о сущности культуры. Ты почувствовал тут неко­торую мою неуверенность и, должен признаться, почувствовал очень тонко. Действительно, есть мучительный проблематизм в отношении религиозного сознания к культуре. Первоочевидности здесь таковы: культура возникла из культа, ее глубочайшее осно­вание религиозно, высшие возможности культуры связаны с во­площением духовных ценностей, которые составляют богочеловеческую основу существования и одновременно знаменуют высшее содержание, высшую цель и ценность этого существования. Т. е. можно сказать, что духовное содержание культуры есть ее пре­дельное задание, что вся она в путях своих, срывах и достижениях устремлена к воплощению, точнее, к символическому осуществле­нию божественных ценностей Духа. Большая трудность заключа­ется в том, что утверждая и отстаивая первенство духовного со­держания в культуре, религиозное сознание может потерять ощу­щение значимости конкретных культурных форм. Говорю это с уверенностью, потому что приходилось пережить это и мне. В какой-то момент духовного пути моего я взглянул окрест и ужаснулся чудовищному падению культуры, фактическому рассы­панию ее в тлен, в ничто от утери не только духовного содержания, но и самой ориентации на духовность, самой способности иметь духовное качество. В наши бедственные времена это нельзя не видеть, нельзя не страдать от этого. Не знаю, возможно ли нечто еще худшее, еще более падшее, чем нынешнее состояние культуры, но знаю, что, потеряв Бога, культура потеряла веру и потребность верить, а с тем утратила и саму способность видеть, различать духовные ценности. Она сначала потеряла духовную жажду, потом духовные способности, а потом и сам духовный интерес. Ее по­стыдным уделом осталось развлечение опустошенных и плоских эстетов, а с другой стороны — увеселение зрелищами грубой и сытой толпы. В какой-то степени так было всегда, но никогда еще, кажется, это не было так массово, так ужасно и так безыс­ходно, как в конце XX в. Да ведь и не было еще столь кошмарно атеистических времен, как наше время! Даже римское язычество все же знало культ и культуру если не духа, то духов. Наше же время, похоже, знает лишь мир питающегося мяса. Плоть и плот­ское утверждает себя даже уже не как главное или наиважнейшее, а просто как единственное. При этом слово «культура» продолжает употребляться, а то, что извергает масс-медиа, серьезно обсуждается как культура. И все это вопиет к простой и очевидной истине, что вне духа, его ценностей и его содержания культура есть раскультуривание, варваризация, возвращение в скотское состояние разнузданной животной природы и помраченного сознания. Тор­жество пустой формы и пустого формотворчества вызывает рели­гиозный ужас и способно породить религиозный гнев. В том, что мне приходилось говорить и писать о культуре, в частности, в моем прошлом письме к тебе, не может не звуча ь страстный пафос протеста против пустой культурной формы, против угасания духовной осмысленности и духовной оправданности культурного формотворчества. В клинике современной антикультуры с опреде­ленностью проявлена невозможность цветения и самого выживания культуры вне ее высшего назначения и высшего содержания, ... вне воплощения духовных ценностей! Забавы современного кретинизированного безверием эстета, его безглазое и прострированное пережёвывание формальной шелухи, массово производимой и мас­сово  насаждаемой под видом культуры,  его возмутительное безразличие к смыслу жизни и смыслу культуры — все это настолько нестерпимо, что вызывает реакцию принижения роли культуры, заставляет с отвращением относиться к культурному формотвор­честву как к чему-то низменному и проституированному, готовому на любые ужимки. В наше время чудовищных кривляний выро­дившейся культуры может вспыхнуть желание бунта Савонаролы, ибо то, что сделалось шелухой, хочется сжечь! Среди духовной летаргии нашего времени неизбежно ударение на второстепенности культурной формы по отношению к ее духовному содержанию. Эта мысль не раз проходила в моих писаниях и, наверняка, еще не раз возникнет. Человеку надо возвратить память о главном человеческом. Главное же человеческое есть божественное, духов­ное. Хочу обратить твое внимание — нынешний наш разговор о культуре начался ведь тоже с напоминания. В прошлом письме ко мне ты говорил, что не знаешь ничего превыше культуры, и это есть не что иное, как выражение забвения человеком своих высших целей: жизни в Боге и божественных ценностях, духовного творчества, одной из форм которого может быть, хотя далеко не всегда и не непременно, бывает культура. Ситуация нашего времени такова, что человека надо будить от «культурного» сна, ибо обо­готворив культуру, человек забыл в чем ее смысл. Залюбовавшись волшебным храмом, верующий забыл о Боге, ради которого был этот храм воздвигнут. Это ведь то же самое, что обоготворить жизнь, утратив в ней смысл запредельный и не найдя в пределах ее никакого иного смысла. Так возникает ощущение бессмыслен­ности жизни. Так же возникает и ощущение бессмысленности культуры, и тогда не остается ничего, кроме как обоготворить саму жизнь, саму культуру как замкнутый в себе процесс, как наслаждение или игру. До каких извращений жизни и культуры доводят такие воззрения — это мы уже знаем, имея сегодня чу­довищно извращенную в пороке и низости жизнь, «уснащенную» столь же извращенной и развращенной культурой. «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим. Не делай себе кумиров ... не поклоняйся и не служи им, ибо я Господь, Бог твой, ...», — воистину дано Слово это! Ничто в этом мире не может быть обожествляемо, но все должно быть посвящено Богу, ибо ничто не есть бог, кроме Господа! Всякое ложное обожествление несет в себе семя гибели: сначала забвения, потом извращения и, наконец, распада. Вот почему так насущно всякое напоминание о смысле жизни, о смысле культуры. Никогда не будет излишне напомнить культуре о том, что она есть прежде всего носитель большего, более важного, более значительного, ибо культура склонна забы­ваться в самой себе, склонна взращивать в себе семя нарциссическое, склонна в припадке самоочарованности принять себя за высшее, за главное, сотворить себе кумира из себя самой. В самопоклонении же культура действительно вырождается в шелуху, ее прихотливое формотворчество есть лишь высохшая цветная кожа умершего духовного существа.

Есть, однако, и более тонкий, ... более скрытый пласт в этой непростой проблеме. Я уже коснулся его, когда заметил, что в отстаивании первенства духовного содержания культуры религи­озное сознание способно, порой, терять ощущение значимости кон­кретных живых культурных форм. В экстремальных ситуациях религиозного фанатизма это может приводить к прямому отрица­нию культуры.

Здесь раскрывается неожиданная опасность объективации, .. объективации самого Духа, самой вечности. Бог и божественное составляет главную цель и главную ценность человеческого суще­ствования. Человек восходит к Богу, он входит в божественное и одновременно раскрывает Бога в себе. Его предельный идеал — жить полнотою духа своего в Боге-Духе и иметь Божье царство внутри, раскрыть его внутри себя. Живя в Духе Господнем, человек живет в вечности. Но исключительная сосредоточенность на идее Духа и идее вечности способна объективировать Дух и вечность в человеческом сознании, превратить то и другое в предмет, окаменить статикой недвижных понятий. Дух же в природе своей ди­намичен, он эфирен и конкретен, он входит в человека и впускает человека в себя свободно и чудесно, но всегда в момент конкретного существования. Вечность есть облако непреходящего, но это не­преходящее творится из экзистенциальных моментов. Можно ска­зать, что мозаика вечности сохраняет и расширяет себя в мириадах нетускнеющих смальт-мгновений, ... мгновений духовного сущест­вования. Итак, Дух и вечность связаны с существованием. Мгно­вения духовных озарений, — мгновения вечности, — есть моменты конкретных духовных событий, единственных подлинных челове­ческих событий, над которыми не властно смертное время и тлен забвения. Это очень важно суметь осознать, ибо после того, как произойдет подобное осознание, станет уже невозможно объекти­вирование Духа, явится понимание того коренного обстоятельства, что нет и не может быть чистого, абстрактного Духа. Дух есть, в последнем счете, Дух Святой, Дух Божий, в Боге обитающий и от Бога исходящий, и это значит, что Дух внедрен и коренится в Божественном существовании, в самом существе Господнем. От этого предельного своего существования Дух может исходить и возгораться в других существованиях, одухотворяя их. Пути Духа эфирны и чудесны. Они не могут быть до конца осмыслены, их всегда будет окутывать божественная тайна, ибо дары Духа стя­жаются духовно, т. е. получить духовное осияние может лишь такое существо и существование, которое взывает к Богу-Духу всей силой своей духовной одержимости. Чтобы стяжать духовные дары

и преумножить их, надо уже до этого раскрыть в себе духовное существование, духовную силу. Пути Духа есть Пути Господни, и не зря сказано, что Пути Господни неисповедимы. Абсолютно же для человека значение духовного существования, ибо оно само в себе свидетельствует о том, что Путями Господними Дух восуществился.

Итак, не существует абстрактного Духа, Духа-объекта. Дух есть всегда существование, он совершает себя в конкретном духовном существе и, значит, всегда связан с некоторой сотворенной формой, ибо Господь творит духовные существа в неисчерпаемой индиви­дуальности форм, а духовные существа творят духовное существо­вание в столь же неисчерпаемом многообразии форм культурных. Человеческое творчество есть соучастие в Господнем Творении, и если человек и не может творить как Бог, то в меру сил своих малых и в силу даров, ему от Господа посылаемых, человек все же творит. Он сам есть духовное существование в конкретной богосотворенности и творит духовные существования в конкретных формах доступного ему творчества. Формы культурного творчества, таким образом, есть конкретные формы духобытия. Запечатленный в этих формах дух органически и неразрывно связан с ними. Они есть лица духовного существования, без них Дух мертвеет. Вне сотворенных лиц духовной культуры не живет богочеловеческий дух, как и самый Дух Господень без лиц человеческих отлетает и исчезает, самопоглощаясь в Божественном одиночестве. Ради того, чтобы дать существование Духу Своему, Бог стал Творцом! Это величайший урок и заповедь человеку, ... заповедь творчества!

Культурное явление, культурная форма есть форма проявления Духа богочеловеческого, а через это и Духа Божия. Речь, конечно, может идти только о формах и событиях духовной культуры, а это всегда определяется по свечению Духа сквозь культурную форму, сквозь оболочку культурного события. Дух есть существо­вание абсолютных ценностей и существование в абсолютных цен­ностях, восходящих к своему предельному сиянию в Духе Святом. Чем ближе удается подойти человеку в своем творчестве к источ­нику Духа Святого, тем величественней и светоносней сотворенное им в культурной форме духовное существование, тем совершенней и сама форма. Совершенство культурной формы не есть ни внешнее благообразие, ни соразмерность в самой себе, но адекватность бо­жественным ценностям, гармония встречи с духовным содержанием и прозрачность выражения духовного содержания. Совершенство культурной формы я бы определил как люминесцентность, спо­собность светиться духовным содержанием, сиять божественным смыслом.

Итак, в путях своих Дух эфирен, но в существовании — кон­кретен. Он одухотворяет существа, живет в формах. Дух есть всегда образ. Культура творит духовные образы, конкретные формы, в которых может воплотиться Дух. Дух и образ нерасторжимы, формальное разнообразие творимой человеком духовной культуры есть многообразие форм духовного существования. В культуре че­ловек своей творческой субъективностью через данные ему Божьи дары создает новоформы духобытия, и в этом он — соратник божий, соучастник продолжающегося Творения.

Нельзя абсолютизировать культурное формотворчество, ибо оно живо и плодотворно лишь ради воплощения духовных ценностей, но невозможно и принизить культурную форму до вспомогательной, несущей роли, ибо она не есть чуждый и хладный сосуд, но живое и трепетное лицо, вне которого Дух не имеет существования.

Культура — не единственная из форм духовного существования. Всякое творчество человеческое создает, ... точней, способно созда­вать новые формы, новые лица духовного существования. Но су­ществует единое для всех форм творчества условие, которое одно лишь обеспечивает духовную экзистенциальность творческим пло­дам. Условие это просто: жить в Духе! Не в культуре, не в науке, ... не в конкретной творческой сфере, а прежде всего в Духе. Только в этом случае сложность и трудность конкретной проблематики избранного вида творчества не съест человека, не растворит его в себе, не поглотит и не угасит его духа, ... не превратит его в жалкого раба пустой культурной формы или жалкого гордеца пустого предметного знания. Только жизнь в Духе, жизнь в Боге охранит человека от любых прельщений мирскими самоцелями, которые всегда и неизбежно есть формализм, пустота, тлен. Только бесконечная сосредоточенность на Боге-Духе и божественных цен­ностях дарует человеку способность творить не пустую форму, но формы духовного существования.

81 Здесь я хочу еще раз обратить твое внимание на разницу между духовным и душевным. Мы уже говорили об этом раньше, но ты вновь пишешь: «Я, как и ты, признаю душевную жизнь высшей реальностью...» Похоже, ты не усмотрел или не пожелал усмотреть уже раз определенную мною дистанцию между жизнью душевной и жизнью духовной. Теперь, говоря о жизни в Духе как залоге духовности творчества, я снова напоминаю тебе — жизнь душевная не есть еще жизнь духовная. Душа — это богодухновение в чело­веке, она единственная способна жить духовной жизнью. Но душа может и пасть. Более того, душа мировая пала по вине человеческой, и ныне душевная жизнь совсем не всегда и не во всем духовна. Есть сфера телесно-душевного, есть область чисто душевного, мир лирических переживаний и томлений, в котором человек может безвозвратно потонуть, раствориться, ... исчезнуть. Жизнь же ду­ховная есть обязательно жизнь в Боге и божественных ценностях, жизнь духовная есть осознанность высшего смысла жизни, вера в конечное торжество этого смысла, понимание искупительного зна­чения земной жизни, невожделение мира сего и сознательное, энергетически-творческое уготовление пришествия мира иного. Вот что такое духовная жизнь. Именно ее подразумеваю я, когда говорю о жизни в Боге, именно она и только она может стать залогом духовного творчества. Жизнь в Духе есть жизнь в Боге. Она целительна для души и спасительна для человека».

 

ИЗ ПИСЬМА К А. от 10 ИЮЛЯ 1996 г.

 

«Твои письма впечатляют и провоцируют умственную работу в направлении общения, хотя ты прав: мне доступна модель «не духовного, а предметного общения». Худого в этом не вижу, ибо вызывает оно религиозно-философские отповеди, которые перерас­тают эпистолярные рамки. Видимо желая облегчить мне задачу, ты уже не только отвечаешь мне, но и начал говорить за меня, выстраивая предполагаемые диалоги. Упрекаешь, что доказательств вне логики для меня не существует. Что делать, если моим оружием всегда являлось строгое эллинское мышление, а твоим — библей­ское пророческое вдохновение?! Гностик Бердяев, которым я вос­хищаюсь, сказал: «Тайна реальности раскрывается не в сосредо­точенности на объекте, предмете, а в рефлексии, обращенной на акт, совершаемый субъектом» («Дух и реальность»). С такой на-оборотной логикой я никак не могу! ... я предметен. Не могу и всерьез беседовать про «мир иной». («Этот мир есть плоть, тот мир есть дух»). Ты за это ругаешь меня остроумно «эпикурейцем с культурным десертом». Согласен и благодарю за находку!

Что же касается иллюзии смысла, то убедительных опровер­жений у тебя не нашлось. Да, мир знает титаническую борьбу «за смысл», жертвы «ради смысла», мучительность «становления смыс­ла». Но этот «смысл» не реальный, а иллюзорный. Его выбрасывает на помойку каждое следующее поколение. Я не говорю здесь о религии, которая живет всегда, ибо страх смерти и потребность в надежде не отпускают человека.

Ты пишешь: «...Для того, чтобы произошла трагедия, должен явиться смысл. Трагедия вообще может быть только трагедией смысла». С этим я вполне согласен, и так как смыслу неоткуда явиться, кроме как из человеческих иллюзий, то и основание трагедии я считаю иллюзорным. Смысл является всегда из веры в смысл, а не из обнаружения смысла в объективной реальности.

Следовательно, смысл есть иллюзия, выдуманная человеком, и за эту иллюзию он согласен бороться и страдать.

………………………………………………………………………….

Твоя «живая и страдающая субъективность» действительно су­ществует, но она не может претендовать на познание истины, ей все очень больно, она экзистенциальна. Для проникновения в суть бытия, — а это предмет наших бесед, — необходимо умозрение, объективный взгляд, а не пророческие экзальтации!»

 

ИЗ ПИСЬМА А. от 19 ИЮЛЯ 1996 г.

 

«Итак, ... «мир знает титаническую борьбу за „смысл", жертвы „ради смысла", мучительность становления „смысла". Но этот „смысл" не реальный, а иллюзорный. Его выбрасывает на помойку каждое следующее поколение». Обстоятельный разговор, который мог бы начинаться такой посылкой, незамедлительно уперся бы в вопрос о реальном и иллюзорном, ... о р е а л ь н о с т и   и   и л л ю ­ з и и . Давай же и упремся в это неизбежное препятствие, ибо что же и есть наша с тобой переписка, как не заветная страна обсто­ятельных разговоров!

Чем непримиримо различны они — и  л л ю з и и   и   р е а л ь н о с ­ т и? По-видимому, иллюзия есть неправда, обман, наваждение, ... майя — т. е. нечто такое, что можно сбросить, разогнать, как дым, от чего можно избавиться в отличие от реальности, которую не сбросишь, не разгонишь, как дым, которая неустранима, ибо есть подлинность. Собственно, можно сказать, что реальность удосто­веряет себя неустранимостью, ... неумолимость р е а л ь н о с т  и есть свидетельство ее реальности. Реальность существует помимо воли и желаний человека, в то время как иллюзию можно развеять усилием воли. Нанося удар по реальности, человек может нанести себе ущерб или даже поставить себя на грань гибели. Нанося же удар по иллюзии, человек поражает лишь воздух, пустоту, где ему мерещился призрак. Таким образом, игнорируя реальность, человек вредит себе, а рассеивая иллюзию, никакого вреда себе не причиняет и более того, излечивается от болезни сознания, приходит в себя от обморока заблуждений.

Ты видишь, сколько бы долго ни ходил я по лабиринтам таких определений, но в конце концов я неминуемо упрусь в материалис­тический тупик. Мне придется определить р е а л ь н о с т ь  как нечто такое, что имеет материальную основу, и л л ю з и ю  же — как плод человеческого воображения, как нечто, безосновательно вымышлен­ное человеком, чему в материальном мире ничто не соответствует. Т. е. я неизбежно приду туда, куда приходит все вульгарное, все наивно-натуралистическое. Если игнорировать придорожный ка­мень, то он засвидетельствует свою реальность ушибом и ссадиной на ноге, если игнорировать совесть, то ничто в физическом мире не удостоверит ее реальность, все останется на местах, ничто не изме­нится. Итак, — материальное реально, духовное — иллюзорно! Именно эта основополагающая установка и обеспечивает материа­листам тот жалкий философский вид, который они сегодня имеют.

82 Твоя посылка: смысл жизни — иллюзия, потому что ничто в  мире не меняется ни от признания его и следования ему, ни от игнорирования и отказа. Смысл жизни можно выбросить на по­мойку, и жизнь от этого не прервется. Но какая жизнь не прервется: животная? органическая? минеральная? Действительно, от выбра­сывания на помойку смысла жизни одна только духовная жизнь прерывается. Я говорю: одна только духовная, ... но ведь только духовная жизнь и есть жизнь человеческая. Я уже говорил и повторяю — в природе человека нет. Природой он аннулируется, растворяется в животном мире, утрачивает то, что его человечески определяло, что свидетельствовало о нем как об ином, ... иноприродном существе. Достаточно устранить духовную жизнь, чтобы навсегда пресекся разговор о человеке, а ведь выбрасывание на помойку смысла жизни и есть устранение духовной жизни. Материя продолжит свое бесконечное бытие, но все это уже не будет чело­веческое, ибо человеческое пресекается вместе с духовным. Однако наш разговор может иметь смысл лишь в границах человеческого, т. е. лишь до того момента (впрочем, совершенно условного!!!), когда духовная жизнь окончательно прервется. История человека показывает, что духовная жизнь непрерываема никакими, даже самыми бесчеловечными насилиями. Недвусмысленно свидетельст­вуешь об этом и ты. Ведь что значит «...выбрасывает на помойку каждое следующее поколение»? Задумайся, ... что в действитель­ности стоит за этими твоими словами! Прежде всего то, что смысл жизни можно сколько угодно выбрасывать, но невозможно выбро­сить. Он является каждому следующему поколению, несмотря на все усилия предыдущего поколения с ним окончательно разделать­ся. Хорошо известно глубокое разочарование, а нередко и отчаяние старых людей, жизнь которых не знала смысла или, хуже того, отрицала смысл жизни. Растерянность и горечь часто настигают людей уже в середине жизни, если их жизнь не освещена светом смысла. Не редкость — в устах даже самых внешне благополучных: «Прожил жизнь, а будто и не жил!» Есть клиника мстительной озлобленности человека, не сумевшего открыть смысл жизни или утерявшего нить смысла по слабости. Уделом таких людей стано­вится раздраженный скепсис или ирония, реже самоубежденная «беззаботность», ... эдакий добрый цинизм «знающего», готового незлобно потрепать по плечу наивных искателей смысла. Но смысл жизни реален. От этого не уйти. Неспособность человека и чело­вечества избавиться от «иллюзии смысла» удостоверяет смысл как р е а л ь н о с т ь. То обстоятельство, что огромные множества людей проживают жизнь в полном неведении смысла, вовсе не служит доказательством отсутствия этого смысла. Человеческое беспамят­ство людей есть лишь их полуживотное состояние. Нельзя надеяться понять человечность и человеческую жизнь из состояний животного отупения или животного недоразвития. Ведь жизнь животную мы оцениваем по самым здоровым ее проявлениям, по наиболее силь­ным, а не наиболее хилым ее формам. Так в точности и жизнь человеческую надобно уметь увидеть в сильных и совершенных ее проявлениях, т. е. в явлениях духа если не предельных, то, пи крайней мере, достаточно ярких. Именно в этих явлениях узнает себя человечность, именно по ним можно представить себе человек» как Божий Замысел и Божье Творение. Чем выше восходит человек в духовном своем пути, чем ярче возгорается в нем дух, тем меньше для него остается иллюзий и тем больше начинает он различать реальностей. Для существа грубого и примитивного все, что не давит и не теснит прямой материальной тяжестью, представляется иллюзией. Внутренние его движения, возникающие в нем переживания он не понимает и склонен считать неясным бредом или самовнушением. Но с высоты большего духовного развития он начинает осознавать многое из того, что считал ил­люзиями, как реальности, как открывающиеся ему новые аспекты смысла. В этом и состоит духовное восхождение человека. Его предзаданная цель, — взойти так высоко в своем духовном про­светлении, чтобы узреть реальность Бога, которого ранее он считал иллюзией, вымыслом, сказкой. Приближение к осознанию под­линных реальностей происходит по мере духовного восхождения человека, и одна из высоких ступеней этого приближения есть осознание того, что мы погружены в духовную первореальность, что все вокруг нас полно смысла, что иллюзии, от которых так странно долго не может избавиться человечество, потому и не отпускают его, что в действительности представляют не иллюзии, а реальности, ... реальности сложные и тонкие, недоступные гру­бому сознанию существа полу животного. Человек должен быть очень очеловечен, чтобы осознать духовную реальность и тем более увидеть ее как первореальность. Материализм есть философское сознание получеловека, т. е. существа, которое еще не поднялось над своей животной природой, а лишь сумело ее осознать. Для такого существа реальностями являются лишь нужды тела: голод, холод, жажда. Но для человека подлинно очеловеченного совесть становится не меньшей, а большей важностью и нуждой, чем голод и жажда. Такому человеку открывается, что материальное есть меньшая реальность, чем духовное, что совесть реальней гор и течения рек, ибо горы можно срыть, течение рек изменить, ... с совестью же ничего сделать нельзя, с ней можно только жить. Чем выше человеческое развитие, тем ясней в человеке сознание власти над реальностями материальными, природными и безвлас­тия перед реальностями духовными, бессилия изменить или отме­нить абсолютные значения духовных императивов. В духовном опыте сегодняшнего человечества уже содержится сознание неотменимости духовных реальностей и абсолютности смысла жизни. Уже достигнуты те духовные высоты, с которых видно, что если голод калечит и убивает тело человеческое, то совесть нечистая убивает всего человека, целостный человеческий состав, даже если это и не сопровождается немедленной физической смертью. То, что остается после поругания реальности совести, есть уже не человек. Истязающий свое тело голодом может умереть, но он умрет человеком. Истязающий же свою совесть претерпевает куда худшее: смерть человека в продолжающем жить животном орга­низме. Вот почему лучше плохо есть, чем идти на бессовестность. Мощь и власть духовной реальности такова, что для человека менее опасно, менее разрушительно вступать в конфликт с физи­ческой реальностью голода, чем с духовной реальностью совести. Бледен, худ и несчастен голодающий, но — внемли поэту — ис­тинно «жалок тот, в ком совесть нечиста».

83 Ты справедливо заметил, что смысл «выбрасывает на помойку  каждое следующее поколение». Действительно, в мировой истории идет борьба за смысл и ведется яростная борьба за бессмыслицу. Падший мир, во зле лежащий и преданный темной власти князя мира сего, всей инертностью своей, всей тяжестью непомерных соблазнов, всей нищетой своих алканий и развратительных рабств стремится подавить человеческую волю к смыслу, задушить само сознание смысла, саму способность знать о том, что смысл жизни существует. И каждое поколение, в особенности же каждое из поколений нашего безбожного времени, в своем статистическом большинстве делает отчаянную попытку покончить с идеей смысла, устранить его навсегда как реальность, объявить наивной иллюзией. «Выбрасывает на помойку...»! Да то-то и оно, что выбрасывать-то оно выбрасывает, да все никак выбросить не может. В самой глагольной форме твоего определения содержится опровержение иллюзорности смысла жизни. «Выбрасывает на помойку каждое следующее...» — это прежде всего значит, что еще никому не удалось смысл жизни на эту самую помойку выбросить. Таково уж свойство его,  что он возвращается с помойки,  возникает из

забвения, восстает из отрицаний и предстает вновь и вновь перед духовным взором нового поколения, мучает его и требует к ответу с силой подлинной неустранимой реальности.

Человек ведет борьбу за хлеб, и человек ведет борьбу за смысл. Отчего же борьба за хлеб — это борьба за реальность, а борьба за смысл — борьба за иллюзию? Ты скажешь: «Потому что хлеб поддерживает физическую жизнь!» Но так же точно смысл под­держивает жизнь духовную. Он есть реальность духовной жизни, ... ее хлеб. Без хлеба смысла духовная жизнь умирает. Если признать иллюзорным смысл жизни, то и духовная жизнь стано­вится иллюзией, а значит — подделкой, неподлинностью, фикцией. Но если фиктивна, иллюзорна духовная жизнь, значит иллюзорно и фиктивно то единственное, что определяло человека как человека, ибо от животного мира природы его отделяло лишь ему одному присущее духовное существование, и оно уничтожилось, потонуло в иллюзорности. Человека больше нет. Его не в чем узнать, его нечем отличить от животного царства, ибо все кроме духа в нем есть лишь высокоразвитая животность. Даже разум не есть ре­шающее определение человека, ибо природа показывает высокую разумность и в животном мире. Утвердив иллюзорность смысла жизни, мы, тем самым, утвердили бы иллюзорность человека. Тогда уже нельзя было бы говорить: человек предается иллюзии смысла жизни. Тогда надо было бы сказать: иллюзия человека предается иллюзиям о смысле жизни. Наличие человека как су­щества духовного делает неустранимой реальность смысла жизни. Отрицание реальности одного автоматически отрицает реальность другого. Среди людей могут отстаивать иллюзорность смысла жизни лишь те «люди», которым совершенно незнакома духовная жизнь, которые осознают в себе лишь животную природу и бытие которых есть одно только физическое бытие. Реальность или иллюзорность смысла жизни зависит от типа существования. Животное сущест­вование не есть человеческое, и оно не может иметь никакого смысла сверх бессмысленного круговорота нарождающейся и от­мирающей плоти. Животное существование и почитает смысл жиз­ни за иллюзию. В этом — абсолютная правда его самоопределения. Одно лишь нарушает здесь безукоризненность логической цепи. Собственно животное существование никак не интерпретирует смысл жизни. Оно просто не знает, что существует такая проблема. Если же животное существование самоопределяется утверждением иллюзорности смысла жизни, то это уже животное существование в человеке, а, значит, неизбежно уже что-то большее, чем только животное существование. Уже самый акт самоопределения, уже одно только осознание проблемы смысла жизни и необходимости дефинировать его как иллюзию, а не реальность, говорит о на­правленном    сознательном    процессе,    которому    предшествовала какая-то рефлексия и какое-то осознанное решение. Решение это противобожеское и противочеловеческое, ... но оно есть человечес­кое решение, ибо принять его может только человек, и только сознательно. Это решение закрепить себя в животной природе и ограничить свое существование животной своей природой, это пря­мой отказ человека от высшей его природы, от духа, в котором сотворил его Господь и которым он связан с Господом. Человек божий видит в себе две природы: низшую — животную и выс­шую — духовную. Человек безбожный желает не видеть и не знать своей духовной природы, он желает видеть и знать в себе лишь свою низшую животную природу. Животной же природе, как я уже сказал, чужда сама проблема смысла жизни, так что созна­тельно отрицая смысл жизни, человек сознательно утверждает свою животность и борется за ее абсолютное господство. Это и есть борьба за бессмыслицу, которая ведется на протяжении всей со­знательной истории человечества параллельно с борьбой за смысл. Это и есть то самое, о чем Достоевский говорил — «дьявол с Богом борется», ибо Бог есть единственный несокрушимый, неразвенчиваемый, неотменимый смысл жизни. Жизнь может иметь смысл лишь через Бога, т. е. подлинно смыслом может быть лишь нечто, этой жизни и этому состоянию мира запредельное, заключенное в Том, с кем повреждены связи сущностного единства. Смысл жизни есть ее целостное стремление к возвращению в целостное единство и гармонию с Творцом жизни, т. е. отыскание путей в Царство Божье. Дьявол же есть князь мира сего, властитель этой жизни, господин нынешнего падшего состояния мира. Дьявол есть царь и воплощение бессмыслицы. И средством насаждения и упрочения бессмыслицы служит низшая животная природа человека — вмес­тилище греха. Через открытие своей животной природы согрешил и пал человек («И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания» (Быт III, 7)). Дьявол толкнул человека на преступление Божьего Завета и тем отлучил мир от Божественного Смысла. Все Творение сверглось в бессмыслицу. Бессмыслица поразила и человеческую жизнь. Плоть оскверненная сделалась смертной, сама жизнь стала плотской и, значит, смертной. Грехопадение, совершенное в духе, — а ведь оно совершилось прежде всего в духе, как духовный соблазн неверия в абсолютность божественной правоты («И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть. И сказал змей жене: нет, не умрете; но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло» /Быт III, 2—5/) — ... итак, грехопадение, в духе совершенное, осуществилось через  плоть  животной  природы  и отдало человека и всю  тварь природную во власть животной природы, пораженной смертностью. Высшая и бессмертная природа человека, да и не только человека, но по вине его и высшая природа всего Творения, стала заложницей низшей смертной природы. Творение отпало от Творца, утратило Господне благословение, лишилось смысла. Дьявол, толкнувший человека в бессмыслицу, правит миром, в бессмыслице лежащим. Сам в себе мир бессмыслен, сама по себе жизнь бессмысленна. Смысл мира и смысл жизни лежит вне мира и за пределами жизни. В человеке не умирает это первознание с тех пор, как оно возвратилось к нему в пробудившемся богосознании и восторже­ствовало в Ветхом, а затем и Новом Завете Господа. Эти Заветы даны человеку ради возможности вновь увидеть смысл жизни и искупительно споспешествовать выздоровлению Творения, содей­ствовать концу этого больного мира. Абсолютное назначение чело­века — в искуплении своего греха и посильном приближении Цар­ства Божия через Апокалипсис и Преображение. В этом смысл жизни. Абсолютная цель дьявола — закрыть человеку духовные горизонты, окончательно замкнуть жизнь в ее пределах, т. е. в границах смертной плоти, в царстве животной природы, ... заста­вить человека окончательно смириться с мыслью, что жизнь есть только физическое бытие от рождения до смерти, что нет никакого царства, кроме царства мира сего, что любые другие чаяния, интуиции и надежды есть лишь иллюзии, ... миражи. В этом бессмыслица жизни. Бог есть Смысл, и через веру в Бога жизнь открывает смысл, узнает себя как путь к смыслу и как смысл пути. Дьявол есть бессмыслица, и через него жизнь отлучается от смысла, ... от самой надежды на смысл, ибо замыкает себя своими смертными пределами и уже не может видеть себя ни как путь к смыслу, ни как смысл пути.

То, что происходит в умах нашего времени, есть небывалое разнуздание дьявольской стихии. И Россия, обкраденная бесами-большевиками, и Запад, обнищавший в долгом царстве буржуаз­ности, представляют духовную руину. Духовная почва сожжена безбожием, из нее уже почти не в силах подняться даже слабый духовный росток. И все же дух жив, и все же бессмыслица не может окончательно размазать человеческие черты. Человек чув­ствует глубокое неблагополучие, даже если и боится признаться себе в этом, даже если и бежит от тяжких вопросов совести: зачем? для чего? Современность знает своих пророков. Они страдают о смысле жизни и пророчат о смысле жизни, они обнажают страшные язвы бессмыслицы на духовном теле современного мира, гнояще­гося безбожием. По масштабам и глубине богоотступничества XX в. есть поистине содомский век, и пророки этого века не уступают по огненности и духовной силе пророкам израилевым, хотя и пророчествуют не от Бога только Отца и не одному народу Израиля, а во имя Бога троичного — Отца, Сына и Духа Святого — всему христианскому миру.

Наше время есть время небывалой «освобожденности» человека от Бога, небывалых помрачений богосознания и беспрецедентной погруженности в бессмыслицу жизни, небывалых отчуждений от смысла жизни. Потому и пророчествует Кьеркегор о подвиге веры, о духовном мужестве и абсолютности этического долга; потому и ведет Шестов свою пророческую битву за веру без границ против «очевидностей» объективного разума; потому и предсказывает Бер­дяев новое средневековье — эпоху ночи духовных глубин, — иду­щую на смену дневной эпохе рацио. Потому, наконец, и Андрей Тарковский оставляет в духовное завещание людям пророчество о жертве, о неизбежности сожжения пут материальной бессмыслицы жизни во имя возвращения ее духовного смысла.

Вопрос о человеке есть вопрос о духе, а вопрос о духе есть вопрос о смысле. Дух не живет в бессмыслице, ... царство бес­смыслицы есть царство чистой материи, где нельзя уловить духа, где нельзя разглядеть смысла, ... где нельзя найти человека. Дух есть податель смысла жизни человеческой, и это означает, что у человека нет надежд, кроме надежды на Бога, ибо только Бог есть Дух и только через Бога может быть духовен человек. В материи нет смысла и нет человека. Человек возникает тогда, когда впервые возгорается дух и возникает смысл. Последняя надежда всех людей, о которой я уже писал тебе прежде, и которая обличает веру во всех без исключения людях, — это надежда на смысл, почерпаемая из духа. Так сильно в человеке духновение Господне, что он не способен и на последнем дыхании примириться с торжеством смер­ти, с воцарением бессмыслицы ничто. Он тайно продолжает верить в то, что восторжествует смысл, какой-то высший, еще неведомый ему смысл, для которого он чувствовал себя рожденным, который не может его предать.

Материя предает человека. Она распадается, неотвратимо увя­дает. Она несет в себе гибель, ... угрозу ничто. В конце концов, вся необоримая внушительность материальной реальности обора­чивается химерой, иллюзией, миражом. Материя обрекает человека на иллюзорность, ... она распыляет его, рассыпает тленом. Мате­риальная реальность оказывается на поверку больше иллюзией, чем реальностью, ибо что такое реальность временная, реальность преходящая? Это миражи возникают, манят и пропадают. Реаль­ность же есть нечто такое, что не исчезает, что не есть временность и обман. Но материя не знает ничего такого, что не оказывалось бы, в конце концов, временностью и обманом. В материальном мире все — на время, все — обман. Само время материального мира есть иллюзия, ибо оно пропадает бесследно, если знаменуется лишь  материально.   Материя  не знает  вечного,  она знает лишь временное, и это значит, что материя не знает реальностей, а одни иллюзии. Это и есть предельная бессмыслица.

Смысл же обитает в том, что не побеждается временем, что не распыляется тленом. Смысл обитает в духовном, в подлинно ре­альном. Чем выше духовный уровень, чем ближе к чистому Духу, тем менее уязвима реальность, тем она определеннее и целостнее побеждает тленную материю и дурную бесконечность материального времени. В человеческих духовных содержаниях есть вечное, т. е. то, что победит время, что содержит в себе зерно смысла, но абсолютный Смысл содержится только в Боге, в котором все — Дух и все — вечность. Бог есть предельная реальность — альфа и омега — абсолютно вневременное и абсолютно внематериальное, т. е. ни в какой мере не преходящее и ни в какой мере не тленное. Таким образом, восхождение к Богу делает человека все больше реальностью, — все меньше иллюзией, а жизнь его все больше смыслом, — все меньше бессмыслицей. Смысл жизни невозможно извлечь из наружного мира материи, его там нет. В сегодняшнем дне материального мира смысл жизни не может выжить даже на правах иллюзии. Слишком известно уже повзрослевшему челове­честву, что материальная жизнь, как она есть, лишена смысла. Смысл жизни открывается человеку из его духовных глубин. Он узнается в интуициях и укрепляется через осознание духовной реальности, за этими интуициями стоящей и их питающей. Смысл жизни проявляется все четче и определенней по мере того, как человек раскрывает в себе духовный мир, осмысливает его как присутствие, затем как реальность, и наконец, как первореальность. Можно сказать, что смысл жизни утверждает себя через вхождение человека в человечность. Человечно же только духовное, так что тот, кто ограничил себя материальными уровнями, не может и надеяться разглядеть смысл жизни.

84 Человеку нужна вера. Он еще может заметить присутствие ду­ховной реальности, руководствуясь одним вниманием к своей внут­ренней жизни и доверием силе своих интуиции. Но чтобы познать дух как первореальность, как основу, как лоно, из которого рож­дается существование, человек должен отважиться верить. Вера есть трудность и мужество, в пределе она есть подвиг. Об этом говорят все пророки духа. Как требует усилий физическая жизнь, так требует усилий и жизнь духовная. Трусости физической за­крыты горные вершины и штормящие моря, трусости метафизи­ческой закрыто гораздо большее, ей закрыто главное — путь веры, путь к Богу, путь смысла. Закрыт и смысл пути для метафизической трусости, ибо пути мира материального, которые ей отворены как неопасные, временны и ведут в смертный тупик. Эти пути бес­смысленны, и жизнь, отданная таким путям, не имеет смысла.

Путь к вере лежит через углубление во внутренний мир, через мужество, ... через раскрытие в себе реальности и необъятности духа. Вера возникает свободно, она воздвигает себя на очевидности духовного мира. Очевидность же его может быть раскрыта лишь изнутри человеческого существа, ... раскрыта и удостоверена бо­гатством и силой его духовных изъявлений. Неверие в Бога есть тоже вера, вера отрицательная. Она, как и всякая вера, базируется на некоей очевидности. Вера неверия базируется на «очевидности» отсутствия каких бы то ни было реальностей внутреннего порядка. Она растет из бочки человеческой ограниченности. У материализма нет прерогативных логических оснований, ибо логика, построенная на очевидности материальной, не более правомочна и убедительна, чем логика, построенная на очевидности духовной. Логику духовной очевидности невозможно отрицать тем, что для кого-то не суще­ствует такой очевидности. Есть вещи простые и общедоступные, есть вещи сложные и доступные немногим. Реальны, однако, и те и другие. Реальное не делается менее реальным, а только менее распространенным, — когда оно открыто не для всех.

Не существует и познавательных прерогатив для материализма, ибо у человека нет абсолютных знаний о материальном источнике жизни. Есть в существовании вещи, из материи невыводимые и для материи невозможные. Попытка объяснить их восхождением материальной эволюции опирается не на фактическую материаль­ную очевидность, а лишь на отсутствие в идейном арсенале мате­риализма каких-либо других возможностей объяснения.

Я хочу сказать, что для того, чтобы быть материалистом, необходима «святая» вера в абсолютность материальной очевид­ности, ... вера в то, что ничего реального кроме материи и мате­риальной жизни в существовании нет. Материализм имеет свою куцую очевидность и должен верить в нее. Его судьба — вести бесконечную и бесполезную войну с любыми другими очевидностями, которые из материи невыводимы, но существование которых нельзя устранить никаким отрицанием. Материалистическая «вера» заряжена энергиями отрицательными. Чтобы удерживаться в ней, необходимо отрицать совесть как независимый голос духа, ... этику как несокрушимый ценностный императив, свободу и творческую жажду как неотъемлемые качества богодуховной природы человека. Т. е. материалистическая «вера», чтобы утвердить себя, должна подвергнуть отрицанию всю внутреннюю правду человека как само­стоятельную и высшую реальность его существования. Она должна настаивать на производности всех этих главнейших человеческих черт, должна во что бы то ни стало производить их из физики, биологии и физиологии, т. е. из материальной природы человека, превращая духовную жизнь в сумму иллюзий, порождаемых един­ственно подлинной материальной реальностью. Пафос материализма и его «веры» насквозь отрицателен. Это дьявольский пафос человекоразрушения. Не случайно одно из имен дьявола — дух отрицанья!

Напротив, вера в Бога пронизана энергиями положительными. Ее пафос есть пафос творческий, пафос человекосозидания. Вера в Бога не отрицает материальную реальность, а признает ее как подлинную и трагическую болезнь Творения. Вера в Бога видит реальность духовную, первозданную божественную ткань, из ко­торой созидалось Творение, и она видит реальность природную, нынешнюю доминанту, актуальное состояние Творения, состояние падшести, греховность, пораженность смертью, внедренность в дур­ную бесконечность смертного времени мира сего. Вера в Бога видит человека сопричастником этих двух реальностей: высшей реаль­ности духа и низшей, грешной реальности материи. Вере в Бога понятен человек как существо двухприродное. Вера видит душу человеческую, как поле борьбы Духа Святого с падшей плотью, кипящей в рабствах дьявольских соблазнов.

Конфликт смыслоутверждения и смыслоотрицания есть один из идейных первоочагов борьбы Бога с дьяволом за души челове­ческие, за судьбы мира. Ты верно замечаешь в своем письме: «Смысл является всегда из веры в смысл, а не из обнаружения его в объективной реальности». Только надобно добавить, что и бессмыслица всегда является из веры в бессмыслицу. Что подра­зумеваешь ты под «обнаружением в объективной реальности»? Что во внешнем тебе мире ты можешь обнаружить нечто такое, что подтверждает или отрицает твои предположения. Это значит, что ты безоговорочно принимаешь на веру, что только наружное тебе, только существующее вне тебя есть реальное. И это внешнее тебе ты называешь объективной реальностью, ей ты послушен и выводам ее готов верить. Она убеждает тебя объективностью внешнего опыта, что жизнь смысла не имеет.

Но и вера в смысл основывается на опыте, ... на опыте могучем и убеждающем, хотя и не внешнем, а внутреннем. Чем важней и убедительней для меня найденное снаружи, найденного внутри? Почему опыт, потрясающий весь мой внутренний мир, заставляю­щий меня страдать или радоваться, делающий меня в единое мгновение крылатым или бескрылым, счастливым или несчаст­ным, — почему такой опыт не есть реальность, а опыт камня, упавшего на ногу, должен быть безоговорочно принят мною как реальность? Потому что этот последний оказывает на меня прямое физическое действие. Но и внутренний опыт оказывает на меня прямое физическое действие! Камень, упавший на ногу, заставляет вскрикнуть от боли, отпрянуть. Камень оставляет синяк — прямое доказательство реальности. Но и судорога раскаяния о совершенной подлости заставляет вскрикнуть от боли, ... от боли еще худшей, чем боль ударившего камня, ибо та была болью лишь места, в которое камень угодил, а раскаяние ударяет с чудовищной силой все твое существо. От раскаяния весь болишь, весь горишь. Оно заставляет метаться и плакать, ... покрываться холодным потом и обливаться слезами.

«Что ж, — скажешь ты, — пот испаряется без следа!»

«Да, но и синяк сходит, не оставляя по себе никакой памяти!»

Весь вопрос в том, веришь ли ты, что только опыт камня, в тебя угодившего, был опытом реальности, или опыт совести, по­разившей твое нутро раскаянием, ты тоже признаешь опытом реальности. Как видишь, все упирается в веру! Но начинается все с очеловеченности. Достаточно ли ты очеловечен, чтобы чувствовать боли совести, или ты все еще настолько первобытен, что до тебя долетают лишь боли простейшие, боли физические?! Если кожа твоей расчеловеченности так толста, если нутро твое все еще так сморожено грехом, что не отвечает никаким богочеловеческим переживаниям, значит ты еще не человек, но лишь предположение о возможном человеке, лишь надежда на пробуждение. И тогда, конечно, нет смысла говорить о внутренней твоей реальности. Тогда и внешняя реальность доступна тебе еще лишь в самых грубых и простых проявлениях. Мы, однако, говорим с тобой об уровнях очеловеченности значительно более высоких, когда человеческое существо уже достаточно пробуждено, чтобы иметь опыт двух реальностей: материальной и духовной, — но еще недостаточно очеловечено для того, чтобы опознать реальность духовную как реальность, ... как подлинность, а не иллюзию. Путь вхождения человека в человечность есть восходящий путь проникновения во все более сложные и тонкие реальности и усвоения их опыта как опыта реальностей. Всякие новые горизонты, всякие зыбкие очер­тания представляются вначале химерами, миражами, иллюзиями. Надо приблизиться к ним, надо войти в них, чтобы убедиться в их реальности, т. е. надо пробудиться для опыта тонких реаль­ностей, потом получить этот опыт и, наконец, осмыслить его как опыт реальный, а не иллюзорный. Лишь тогда человек начнет верить в некую реальность, когда откроет, переживет и осмыслит ее опыт. Именно это и запечатлено в восхитительной формуле Бердяева: «Тайна реальности раскрывается не в сосредоточенности на объекте, предмете, а в рефлексии, обращенной на акт, совер­шаемый субъектом». Не предмет, навязываемый человеку снару­жи, — как бы ни был он убеждающе материален, — определяет реальность, но лишь акт ее внутреннего приятия человеком. Ре­альность раскрывает и утверждает себя изнутри человеческой убеж­денностью, ... реальность жива верой и силой личного опыта. Даже самое грубо-принудительное, вторгающееся в человека снаружи, но не явленное как реальность в его внутреннем опыте и рефлексии, может остаться для него иллюзией, химерой, тяжким кошмаром. Так, например, русский коммунизм и немецкий фашизм были в свое время грубо-принудительной реальностью, которая казалась множеству предметных людей абсолютной и незыблемой. Но для людей более высокой ступени очеловеченности, для людей, возвы­сившихся над предметностью, и коммунизм, и фашизм были и остались чудовищными химерами, которые еще могли «реализо­ваться» в самой грубой материальной бессмыслице, но в которых не было правды и смысла, а значит, не могла проявиться подлин­ность, реальность. Прошло исторически довольно незначительное время, и химеры, воздвигшие себя в империях, войнах, мраморе и бронзе, оказались иллюзиями, а этический протест против этого рода материализующихся иллюзий был и остался несокрушимой реальностью. Бердяев писал в свое время, что страшная особенность утопий есть их способность реализовываться. Однако он вовсе не делал из этого вывод, что, реализуясь, утопии превращаются в реальности. В том-то и ужас нашего больного мира, что в нем реализуются утопии, а реальности принимаются за иллюзии! В том-то и искаженность существования, пораженного последствиями греха, что в нем научаются спокойно принимать бессмыслицу жизни, сживаться с ней, как с чем-то должным, называть и признавать ее нормой, хотя все существо человеческое протестует против этих чудовищных, им же самим прописанных себе «норм». 85 Необходима очень высокая степень очеловеченности человека, чтобы для него открылась га истина, что главные реальности сосре­доточены в нем, а не извне его. Эта глубокая интонация звучит в словах Бердяева о тайне реальности, которая раскрывается не через объект, а через акт, совершаемый субъектом. Здесь уже не просто констатируется наличие двух реальностей: внешне-материальной и внутренне-духовной. Здесь речь заходит об иерар­хии реальностей, об их ступенности по отношению к абсолютной и предвечной реальности Бога, Творца всех прочих реальностей. В акте, совершаемом субъектом, в человеческом движении рас­крывается реальность более глубокая и ступенно более прибли­женная к абсолютной божественной реальности, чем, например, в простом материальном бытии объекта. Камень есть некая реаль­ность, но это реальность более простая и грубая, ступенно очень отдаленная от абсолютной божественной реальности своей сугубой материальностью. Значительно сложней и тоньше реальность, вы­ражающая себя в человеческом мышлении над камнем. Она пол­ноценней, живей, ... она реальней в приближении к реальности божественной, ибо в ней уже светится малая частица Божьего Духа, т. е. ступенно она значительно выше и ближе к Богу, чем реальность камня. Камень есть реальность самой простой жизни, чистого бытия, бездушного и бездуховного. Мышление же человеческое над камнем — это уже высокая реальность существования духовного, возвысившегося над просто бытием. Бог есть Дух, и ступенность реальностей в их приближении к духовному абсолюту божественной реальности определяется степенью присутствия в них духа и далее градусом духовного их накала. Поэтому высо­чайшей возможной человеческой реальностью — по крайней мере в иерархии духовных реальностей, доныне известных — является реальность творческого акта. Этот человеческий акт неизмеримо приближенней к абсолютной реальности Бога, чем грубые реаль­ности материального бытия, лишенные существования, и он гораздо ближе божественной реальности, чем сравнительно более охлаж­денные реальности мышления, в которых существование есть, но оно далеко еще от тех предельных человеческих накалов, которые ведомы творческим существованиям. Дальше них человек лишь может зреть духовным взором, ибо дальше следует запредельное, недоступное человеку божественное творчество, реальность всех реальностей, о которой известно лишь, что «В начале было Слово!» и что Слово это творило. Логос есть предельный накал духовного существования. Через Логос совершилось и совершается Боготворчество, и воистину это есть абсолютная реальность. Творение иерархично. Оно представляет ступенность творимых и сотворенных реальностей. Творят в Творении лишь Бог и человек, Отец и сын, ... творят разно, творят в меру неравных своих духовных сил. Следовательно, в Боге и человеке сосредоточены реальнейшие из реальностей. Сам Бог есть реальность абсолютная и несотворенная. От него же исходят реальности сотворенные, ... сотворенные Словом, Логосом, Божьим Святым Духом. Тем родственней они и ступенно ближе абсолютной реальности Бога и творящей реальности Логоса, чем они духоносней, чем горячей и активней в них духовное начало. Итак, божественная первореальность духовна, и в иерархии реальностей человеческих наивысшими, наиреальнейшими должны быть признаны реальности духовные: реальности свободного ду­ховного творчества и свободного мышления.

Теперь нам надо вспомнить, что иерархия есть не просто по­рядок, но порядок восходящий и нисходящий. Иерархия реаль­ностей есть порядок, нисходящий от Творца — абсолютной духов­ной реальности — по ступеням Творения вниз до простейших ма­териальных реальностей; от высочайшей и светоноснейшей реальности божественного существования, — до самых грубых ре­альностей духовно-бессущностного бытия. От абсолютного Духа до бездушного камня — такова лестница нисходящих реальностей в их постепенном охлаждении и удалении от божественного перво­источника. Для человека же, как, впрочем, и для всякого бытия и существования в Творении, кроме самого Творца, иерархия ре­альностей имеет не только нисходящее, но прежде всего восходящее значение. Человек сам есть реальность и средоточие реальностей. Он духовен в реальности сотворения и материален в реальности рождения, в той самой катастрофической реальности, которая обу­словлена грехом и падением человеческим. Человек пал и совлек в бездну богоотпадения всю тварь, все мироздание. Это значит, что человек сорвался с назначенной ему высочайшей ступени в иерархии богосотворенных реальностей в бездну, в страшный низ самозабвения и самопотери. Потеря Рая есть потеря человеком целостности своей духовной реальности, утрата одухотворяющей ауры: лишение бессмертия и начало власти над человеком смертной плоти, лишение вечности и начало власти над человеком смертного времени, — одним словом, начало царства мира сего. Провалив­шись в бездну грехопадения и очнувшись от обморока тотальной амнезии на грязном дне этой бездны, человек не только обнаружил себя в окружении нижайших и грубейших реальностей духовно-бессущностного бытия (это было бы еще не самым страшным!!!), но и самого себя он обнаружил грубой и примитивной, почти бессущностной реальностью. Утратив благословение Господне, ко­торое ему даровано было от сотворения, человек оказался если и не в самом низу иерархической лестницы реальностей, то, во всяком случае, в страшной удаленности от реальностей иерархи­чески высших, т. е. духовных. Искупительный путь человека, — путь возвращения к Небесному своему Отцу — это тяжкий и крутой путь снизу вверх, из пропасти материи к высотам духа, от при­митивного ощущения себя простым материальным бытием без смысла и назначения, через открытие в себе духовной реальности к осознанию духа как эманации Бога творящего. Так возвращается человек духом своим к божественной первореальности, предвечно сияющей смыслом и дающей смысл всему, что духовно творится. Путь человека пролегает от «реальностей» материальной бессмыс­лицы к реальностям духовного смысла. Это путь открытия смысла через откровение Бога-Духа, через богосознание. Чем выше восхо­дит человек, тем зорче его духовный взор, тем более тонкое и сложное, что казалось прежде летучей иллюзией, открывается ему как смысл или аспект смысла. Философская рефлексия уже познала это постепенное проступание тонких контуров реальностей высоких и осмысленных из-за квадратных очертаний реальностей грубых и бессмысленных. С точки зрения смысла, — а ведь только смысл и может иметь точку зрения, поскольку только смысл зрит, — ... с точки зрения смысла реальностью стоит называть только смыслонесущее. И потому правильно будет определить движение чело­века, как восхождение от нереальностей материи к реальностям духа. Материя не дает человеку ни подлинно человеческого само­ощущения, ни смысла жизни, ни, наконец, смысла за пределами жизни, ибо материя вообще не знает ничего запредельного. В пределах же материи все неминуемо смертно. В материи человек не самоопределяется, а, наоборот, самоупраздняется, сливаясь и пере­мешиваясь с миром животной природы. Материя вынуждает че­ловека принимать бессмыслицу и ломать под гнетом ее все лучшее в себе. Делает это материя совершенно бессознательно, автомати­чески, самоконстатацией своей смертности, ежемгновенной демон­страцией тотальной временности всего и вся в материальной жизни. Единственная крупица призрачного смысла, которую не знающий покоя в царстве бессмыслицы человек пытается выцарапать у материальной жизни, — это жизнестроительство ради детей, само­заклание во имя грядущих поколений. Кто сильно желает такого «смысла», тог его и добивается, но все равно остается мучительно неотвечен вопрос о смысле, о подлинном смысле жизни, ... не жизни вообще, не жизни потом, ... не той жизни, которая никогда «не-в-тебе-и-не-теперь», всегда «ради-кого-то-и-потом», а твоей соб­ственной жизни, твоей судьбы, твоих дум, твоих чувств и воспо­минаний, ... твоего экзистенциального опыта. В человеке живет необоримая интуиция личного смысла и назначения. Ему прирождено знание о том, что он не случайно приходит в мир, что он не есть только средство, но прежде всего некая таинственная цель. Оставаясь исключительно в материальных реальностях, человек осуждает себя на бессмыслицу. Он и в этом положении не может совершенно отказаться от потребности в смысле, но скованный границами материального, которое он признал для себя единственно реальным, такой человек умаляет смысл до иллюзии, до игры персональных воображений более или менее высокоразвитой лич­ности. Наиболее ожесточенные, горькие материалисты цинично настаивают на полном отсутствии какого-либо смысла вообще. Как бы там ни было, но материалисты никогда не исходят из само­очевидности прирожденного человеку чувства смысла, не допускают даже мысли, что из глубин человеческих может исходить какая-то независимая правда, которая не была бы обусловлена силами и законами материального мира, наблюдаемыми извне. Это и есть люди объективные, люди предметные. И для себя они правы, когда отрицают за жизнью смысл. Из их положения в мире, из их представлений и зависимостных связей смысл действительно не виден, или, во всяком случае, не является реальностью, а может быть лишь констатирован как человеческая иллюзия. Люди ма­терии правы: в материи смысла нет! Материя знает лишь целе­сообразность себя самой, и эта целесообразность не только чужда человеческим ценностям, но вообще не может видеть и знать человека как нечто осмысленно-нематериальное. Как материальное же образование, материя неумолимо вводит человека в круг своей м а т е р и а л ь н о й   ц е л е с о о б р а з н о с т и  и «осмысливает» его в категориях временности и смертности, т.е. — о б е с с м ы с л и в а е т, ибо отрицает глубочайшие духовные интуиции человеческие: веч­ность и бессмертие. Да даже и не отрицает, потому что отрицание есть уже некая форма признания, а просто не знает в своих пределах ничего вечного и ничего бессмертного и не может иметь никаких отношений и никакой связи с качествами вечности и бессмертия,  ... не способна полагать в них никакого смысла.

Только дух знает вечное и бессмертное, только духовное суще­ствование может положить начало реальности человеческих смы­слов, ибо смысл человеческий связан с интуициями вечности и 86 бессмертия, с верой в то, что «рукописи не горят»! РАЗГОВОР О СМЫСЛЕ, ДУХЕ И ЧЕЛОВЕКЕ ЕСТЬ ОДИН И ТОТ ЖЕ РАЗГОВОР. Лишь с возгорания духовного огня начинается самоопределение человека, и лишь с раскрытием в человеке духовной реальности делается возможным смысл. Смысл жизни не может составить ничто материальное, ибо в материальном нет надежды на вечность, в нем не содержится перспектива бессмертия. Человек же способен видеть смысл лишь в том, что творится на вечность, как и себя самого может человечески осмыслить лишь в перспективе бессмер­тия. Человек, как человек, не в состоянии осознать себя абсолютно исчезнувшим. Для этого он должен сначала материально объекти­вировать себя, пройти через расчеловечивающий акт самоотчуж­дения и самопревращения в посторонний и со стороны наблюдаемый предмет, ... должен вернуться назад из духовной реальности в ирреальность чистой материи. Пушкинское «нет, весь я не умру!» — должно быть признано абсолютным императивом всякого челове­ческого самосознания, И тут необходимо сразу заметить, что отнюдь не всякое самосознание человека есть человеческое самосознание. Человеческим самосознанием можно считать лишь самосознание духовное, т. е. сознание погруженнности в духовную реальность и чувство принадлежности к путям и смыслам творящего Духа Божия. Материалистическое самосознание не есть человеческое, ибо принципиально не сознает в человеке реальности духа, не способно опознать в жизни духовную реальность смысла, т. е. не может и не хочет дефинировать человека как существо уникальное, неживотное по замыслу и лишь частью животное по падшести, как существо единственное в образе своем и подобии, иное, чем вся остальная тварная природа.

Что самосознание материалистическое не есть человеческое, об этом свидетельствуют самые важные и катастрофические события человеческой жизни: любовь и смерть. Есть два осознания этих событий, два отношения к ним: материалистическое и духовное, нечеловеческое и человеческое. То, что подразумевает под любовью материя, есть могучая физическая стихия, захватывающий вихрь или засасывающее болото необоримой страсти, неодолимого зова. И эта стихия, эта страсть,  ...  этот зов осознается материей как «священный» приказ к исполнению всякий раз, когда он овладевает человеческим существом. «Священный» этот приказ, команда пло­ти, может повторяться сколь угодно часто и даже бесконечно. Материя не видит в этом проблемы смысла. Только — «проблематизм» технических трудностей. Но духовно все выглядит совер­шенно иначе. Духовность мучительно страдает от невозможности осознать и принять безликую повторяемость и эгоистическую безглазость плотских влечений. Духовную природу человека возму­щает сама возможность вновь и вновь стремиться к слиянию интимнейшему и сокровеннейшему, которое в беспрерывных сменах объектов влечения утрачивает и интимность, и сокровенность, сохраняя при этом всю жестокую силу страстной принудительности. Духовность мучима проблемой лица. Любовь как духовная реаль­ность — это сотворение единства в избрании своего другого, в откровении лица единственного и уже незаменимого, единственно возможного. Любовь как духовная реальность имеет свой абсолют­ный и не подлежащий отмене смысл. Этот абсолютный смысл и есть реализация любви, вне абсолютности этого смысла любовь — лишь иллюзия плоти, та самая иллюзия, которая и преследует человека в несчетных соитиях, имеющих материальную объектив­ность, но остающихся при этом полнейшей человеческой бессмыс­лицей. Материалистическое сознание любви как физических про­цессов и физиологических отправлений, имеющих свою периодич­ность, требующих обновления возбуждений и смены «партнеров» ради наиболее удовлетворительного функционирования, есть созна­ние нечеловеческое, т. е. такое сознание, которому чужды чело­веческие смыслы и человеческие проблемы.

Еще острей обнажают нечеловеческую природу материалисти­ческого самосознания два отношения к смерти — финальному и одновременно центральному событию всей земной судьбы человека. Материалистическое отношение к смерти есть отношение спокой­ного принятия неизбежности, в которой нет смысла и не следует его искать. Материалистическое сознание стремится отрешить че­ловека от мыслей о смерти, от мучительных раздумий над ее несправедливостью, ненормальностью, ... невозможностью. Но от­решить человека от мыслей о смерти можно лишь совершенно отрешив его от мыслей, ибо мысль о смерти и страх смерти есть самая глубокая человеческая мысль и самый глубокий человеческий страх, так что если и можно надеяться освободить человека от тяготы мыслей, то мысль о смерти покинет его последней. Смерть последней уйдет из опустевшего дома сознания. Материалистичес­кое сознание прививает человеку равнодушие к смерти, как к неизбежной бессмыслице, но делая это, оно и всю жизнь челове­ческую перечеркивает красными чернилами бессмыслицы, ибо ка­кой смысл можно найти в том, что заведомо и неизбежно оборвется бессмыслицей? Направляя все внимание человека на сегодняшний день его земного бытия, материалистическое сознание предлагает ему множество временных «смыслов», полагая их в более или менее высоких радостях, впечатлениях и переживаниях, которыми человек может воспользоваться в отпущенное ему время. Но все эти «смыслы» суть формы бессмыслицы, ибо в перспективе неми­нуемого смертного тупика невозможно никакое творчество смысла, а только наслаждение. Ничто не имеет смысла, ибо все обречено концу. Нельзя творить из песка, им можно только играть. Незачем творить, если творящее «я» погибнет без остатка, ибо в творчестве воплощается вера в невянущий смысл и надежда обрести в нем бессмертие. Вот почему творческая инициатива неизбежно оскуде­вает и умирает в материалист ческом самосознании. Она умирает первой под колыбельную той самой матери, которая озабочена отрешить человека от смерти как мысли, от смерти как страха, от смерти как смысла. Имя «заботливой матери» этой — м а т е р и я! И чем больше заботы проявляет о покое человеческом мать-материя, тем большая энтропия поражает существо человеческое. Свыкаясь с неизбежной бессмыслицей смерти, человек проникается чувством бессмысленности жизни, ненужности никаких усилий, кроме тех, что ведут к скорым и осязаемым результатам. Старательно избегая тяжелых переживаний, связанных с постоянно совершающейся вокруг смертью, человек постепенно угашает в себе силу любви и саму возможность любить, ибо любовь, как ничто другое на этом свете, угрожаема ужасом смерти, ужасом потери любимого, мукой разлуки, которую приносит с собой смерть. «Человек» законченно материалистического самосознания не может любить, материя аб­солютно эгоцентрична, она знает только себя и бесконечное само­охранение. Так претерпевает человек утрату предельного смысла жизни. Единственной альтернативой отчаяния остается ему полная потеря чувствительности в беспрерывном потреблении таблеток забвения, или погрязание в животном страхе смерти, который неотвратимо взрывает непрочные заслоны самоуговоров и тирани­чески овладевает расплющенной душой. На этих последних рубежах разрушается образ и подобие человеческое. В материалистическом самосознании нет оправданности смыслов, нет места Смыслу, и воцаряющаяся в нем бессмыслица разрушает человечность, распы­ляет ее.

Совсем иную судьбу уготовляет человечности духовное отноше­ние к смерти. Дух ведает смысл и видит его во всем. Дух сам есть смысл, ибо излетает от абсолютно осмысленного, от Бога. Духу ясен смысл смерти, и потому жизнь также находит в духе свой смысл. Духовное начало, когда оно раскрывается в человеке (если он раскрывает его в себе!), — восстанавливает смысл, нару­шенный грехопадением, сделавшийся пленником материальной бессмыслицы. Духовное начало возвращает человеку преобладание первореальности духа над порабощавшими его ирреальностями ма­терии. И тогда только обретает он способность постигнуть смысл смерти. Через дух открывает человек, что смерть справедлива, хотя и невозможна, что смерть неизбежна и не всевластна, что она есть для человека абсолютный конец этого мира, но не есть его, человека, абсолютный конец.

Через духовную жизнь человек восходит до жизни в Боге, а жизнь в Боге подымает его до осознания смысла трагедии, разра­зившейся в Творении Божьем по человеческой вине. Человек узнает себя в своем духовном первородстве. Он вступает в осознание и принятие своей вины, в осознание и принятие необходимости ис­купления и прохождения через смерть. Так открывается ему, что страх смерти может отступить перед светом смысла, что терроризированность смертью есть лишь рабство у материальной бессмыс­лицы. Постижение смысла смерти освобождает перед человеком и смысловую перспективу жизни. Он понимает, что жизнь и смерть человеческая определена одним и тем же искупительным назна­чением, что смерть нужна человеку как единственно возможное освобождение от смертной плоти, в которой он страдал бы вечно, если б не имел надежды сбросить эту греховную коросту, пройдя через смерть. Открыв духовную свою природу, познав вечность и бессмертие как данные ему духовные обетования, человек преодо­левает животный страх перед смертью (хотя мистический ужас смерти никогда не может быть преодолен в этом прав Бердяев!), перестает панически воспринимать жизнь как слепо отпущенный ему неопределенно краткий отрезок, а начинает видеть ее как дальний и трудный путь. Перед человеком раскрывается смысл творчества как исполнения своего духовного долга перед Отцом небесным, даровавшим ему способность творить. Человек уже не ищет взять от материальной жизни, но стремится сотворить для жизни духовной, для жизни вечной. Ему открывается высочайший смысл заповеди: «Не собирайте себе сокровищ на земле, а собирайте себе сокровища на небе, ибо где сокровище ваше, там и душа ваша будет!» Познав духовную реальность, человек может постичь, что означает это «неземное сокровище», и перед ним раскрывается смысл собирать это «неземное сокровище», ибо духовным взором он видит, где может быть душа его, а верою в Бога верит, что она там действительно может быть. Кому открылся смысл смерти, того уже не властна тиранить животная суета и лихорадочная гонка жизни, ибо он видит теперь перед собою не глухой тупик, в который его несет со страшной скоростью, но врата, ... великие и загадочные врата, у которых караулит его привратник-ужас, за которыми таинственно светит Надежда. Да, правда, ... человек не в состоянии избавиться от жути и трепета перед смертью. Но эта жуть и этот трепет могут быть очень разными. Человека материи они низводят до состояний животного страха и животного метания в клетке смертного тела и смертного времени. Человека духа они подымают до высот полной собранности всех дарованных ему внут­ренних сил, до истинного мужества принимать жизнь с ее стра­даниями и ужасами как должный путь, который надо пройти и в конце которого можно не только с трепетом ждать, но и с упованием желать смерти, ибо только через смерть лежит путь в жизнь вечную.

Таков смысл смерти, открывающийся духовно. И это есть под­линно человеческое открытие, подлинно человеческая реальность. Смысл жизни и смысл смерти, раскрываемые человеком через дух, сохраняют и собирают человечность, дают человеку смысл-реальность, в то время как материалистические воззрения и ма­териалистические концепции жизни и смерти отнимают у человека смыслы и реальности, разрушают саму человечность, ввергают обесчеловеченное, духовно обобранное существо в ад ирреальностей материи, мучительных и неутолимых иллюзий плоти, в хаос бес­смыслицы.

Еще раз хочу вернуть тебя к твоим словам: «Смысл всегда является из веры в смысл, а не из обнаружения смысла в объек­тивной реальности. Следовательно, смысл есть иллюзия, выдуман­ная человеком...» Как видишь, у человека есть не только возмож­ности, но и основания веры в смысл, потому что реальность его гораздо шире, чем та простейшая объективно-предметная «реаль­ность» материального мира, которая открыта твоему, как ты его называешь, «строгому эллинскому мышлению». Должен заметить, что это очень устарелый и примитивный инструмент миропознания. А уж для раскрытия актуальной человеческой глубины эллинское мышление совершенно непригодно. Как невозможно оставаться язычником после Христа, гак невозможно оставаться чистым ло­гиком после гностиков, мистиков, экзистенциальных мыслителей. Человек сегодня гораздо взрослей эллинов в духовном отношении. Он видит себя и мир гораздо глубже и сложней, чем то было доступно взору древнего эллина, хотя несомненно и то, что если некто желает сознательно ограничить себя интеллектуальными и духовными горизонтами античности, никто не может ему в этом воспрепятствовать.

Главное же, что должно быть раз и навсегда определено в вопросе о реальностях и иллюзиях, о смысле и бессмыслице жиз­ни, — это то, что сколь бы ни расширялись объективные знания человека о мире и о себе, они никогда не есть знания окончательные. У человека не может быть окончательного знания ни о матери­альном, ни о духовном истоке жизни. Его знания никогда не могут произнести  последнего слова о смысле или бессмыслице жизни.

И то и другое в последнем счете упирается в веру. Материалисты так же должны верить в бога-материю, как христиане верят в Бога-Духа. Утверждение смысла жизни требует веры в дух и смысл точно так же, как отрицание смысла жизни нуждается в вере в материю и бессмыслицу.

Какую веру принять — это решает человек.

 

 

назад




© 2005 Б. Левит-Броун