"на Бога надейся" (софия)
На главную Карта сайта Написать Найти на сайте

Кастинги на сериалы, съёмки фильмов и сериалов. Пробы в кино. кастинг, ТВ, съемки, шоу-бизнеса, кандидаты, портфолио, кино, сериалы, кинопробы Актёры и актрисы. Кастинг ТВ

Проводятся кастинги на сериалы, а также кастинги в кино. Яндекс должен быть рад :) о кинопробах на кастинге

Я
Как я себя понимаю
Как они меня понимают
Мои любимые герои
Избранные работы моего отца (фотохудожник Леонид Левит)
My Brando
Новости моей творческой жизни
Моя мать и её музыка (пианистка Мира Райз)
МОИ ТЕКСТЫ
Поэзия
"пожизненный дневник" (из книги стихов)
"строфы греховной лирики" (из книги стихов)
"лишний росток бытия" (из книги стихов)
"вердикт" (из книги стихов)
"звенья" (стихи)
Проза
"Внутри х/б" (роман)
"Чего же боле?" (роман)
"Её сон" (рассказ)
"Евангелист Антоний" (книга которой нет)
"Свободное падение" (ситуация поэта)
Человек со свойствами / роман
Публицистика
"как я устал!" (очерк)
"похороны по-..." (очерк)
"об интуиции" (4 наброска)
"убийственный город" (эссе)
мои интервью
панчер (эссе)
Жоржик (эссе о Г. Иванове)
Философия
 "на Бога надейся" (софия)
"рама судьбы" (софия)
"Зло и Спасение" (софия)
ИЗОСФЕРА_PICTURES
Хомо Эротикус (эротическая графика)__________________ Homo Erotikus (erotic drawings)
Как я видел себя в возрасте..._Selfportraits at the age of...
Юношеская графика (годы бури и натиска)________________ YOUTH - (years of "Sturm und Drang")
Графика (рисунки разных лет)____________________ DRAWINGS of different years
Строфы греховной лирики (рисунки)__DRAWINGS for poetry
ФОТО/цвет__открытие Италии PHOTO/colour__DISCOVERING ITALY
ФОТО/черно-белые__экстремумы молодости PHOTO/BLACK & WHITE EXTREMES OF YOUTH
ФОТО/цвет/гений места/Киев__PHOTO/colour/genius loci/Kiew
1 ФОТО / ЭПОХА ДИДЖИТАЛ PHOTO / DIGITAL AGE
2 ФОТО / ЭПОХА ДИДЖИТАЛ PHOTO / DIGITAL AGE
АУДИОСФЕРА_SOUNDS
Jazz performances
Видео/аудио/инсталляции
JAZZ и другое
ДНЕВНИК
КРУГ ИНТЕРЕСОВ


поиск
 

Страницы:  1  2  3  4  5  6  7

 

совершенством спокойно  и  мужественно  признаем  собственные  несовершенства, правоту суда совести, ...... ибо только так познаем, что совесть —  не наш голос, а Его голос в нас. В безбожном одиночестве принять окончательность суда совести не то что страшно, .... невозможно!!! Духовно одинокий человек, человек без Бога, не в состоянии перенести последствий этого суда. Если нет веры в Бога, то нет и Надежды на прощение, и тогда суд совести может означать крах, Нравственную гибель, переламывание духовноэкзистенциального стержня личности. Нельзя пройти через ад самоосуждения в полном одиночестве без того, чтобы не оказались подорваны сами духовные основания личности. Нельзя, ибо в одиночестве человека нет на­дежды на спасение. Некому разделить непосильную нравственную Ношу неверующей души. Верующий же имеет жизнедающую по­мощь от Бога, ибо сам Бог в Сыне Своем явился в мир разделить муку человеческую, понести ношу человеческую, оплатить грех человеческий. Господь искупил наши грехи, и в нем, во Господе, наша порука в вечной жизни, надежда на спасение. Во Господе ишь черпаем мы силу пережить суд совести и не сломиться духовно, ... не надорваться, не пасть под непомерным грузом наших несовершенств и заблуждений, а сделаться в душе и жизни нашей чуть лучше,  ... чуть выше.

Тяжесть самоосуждения, которую твоя душа не перенесла в одиночестве безбожия, она могла разделить с Богом. Но, повторяю, богооткровения не произошло! Одиночество души не было разру­шено, и чтобы уйти от неминуемой катастрофы самоотрицания, ты вынужден был заслониться своей волей и недюжинной самостью. Тонкость твоей психики не выдержала болей столкновения двух миров, внешнего — жестокого и непреклонного — и внутреннего твоего мира — чувствительного и чистого. И тогда «спасения» ради ты перековал свою психику в «оружие смертельного боя», .... смертельного боя с самим собой. Ты решил, что если не можешь противостоять миру, то станешь победителем мира, покорителем жизни.  Ты увидел безысходность рабства и решил победить его

господством. В этом, может быть, глубочайший аспект твоей лич­ной драмы. Ты увидел только этот мир, и значит, мог увидеть лишь рабство и господство. Ты не увидел возможности свободы, ибо эта возможность коренится в духовном, а не в материальном мире. Духовный же мир как реальность, как независимую экзис­тенцию можно познать лишь веруя в Бога, ибо только Бог гарантирует подлинность, невыморочность духа и духовного мира.

Думаю, что это было очень тяжким и драматическим процес­сом — перековывать себя в «оружие смертельного боя», ибо человек не родится кинжалом, он не сталь разящая, плоско сверкающая своей плоской наточенностыо. Человек — существо сложное и глу­бокое, многогранно трепетное, многочувственно открытое в мир, существо неспокойное, существо в глубокой душевной тревоге и духовном смятении. Человек — это жизнь тленная и вечная в одном, это существование, болезненно угадывающее свой роковой изъян и свою божественную потенциальность.

Твоя драма разыгралась не на поверхности видимой жизни, а в сокровенности невидимых глубин. Там ты судил себя судом совести — чувствительный и робкий, не любивший в себе эту чув­ствительность и эту робость. Впоследствии ты часто вспоминал об этих своих чертах. «Изнутри я очень робок» — говаривал ты, и я узнавал за этими словами не сильного, решительного и взрослого тебя, а мою собственную юношескую чувствительность и робкую застенчивость. Есть очень много общего в нашей с тобой душевной соматике, но разны наши духовные пути. Твой путь не привел тебя к Богу, и ты возненавидел в себе приговоры высшего суда совести, ты восстал на дух, мучивший тебя. Ты принял посвящение в рыцари мира, ты принял кодекс мира, аморальную «мораль» силы, безыдейный «идеал» жизненной победы. Ты не столько потерял совесть в витальном плане, сколько приговорил себя к теоретической бессовестности в плане духовном. Ты признал усло­вия «жизненной игры», а глубину свою, свою страдающую самоосужденность запер в непроницаемый сейф. По природному бла­городству ты не мог сделаться в полном смысле саблезубым тигром, но теоретически, в концептуальности своих воображений ты стал поклоняться саблезубости, ты познал извращенную сладость мазо­хистского трепета перед жесткостью мира, тебя пленила хищность человекобестии, лютая власть насильников над жертвами. Думаю, тебе даже хотелось самому сделаться лютым. Во всяком случае, тебе это явно импонировало. Здесь ищи корни твоих восторгов Наполеоном и Сталиным. Как живое человеческое существо, ты сам страдал под звериной тиранией человекобестии, но как рыцарь мира, преклонивший колена перед твердыней греха, как отринув­ший этическую разборчивость средств во имя материальной ощу­тимости результатов, ты не можешь не преклоняться перед «абсолютностью» зверочеловеческих «достижений» самых жестоких, самых беспощадных, самых нечеловечески лютых. Конечно, убийца an кошелек или из ревности глуп и ничтожен, но массовый убийца, но истребитель народов во имя похоти власти, т. е. дерзнувший попрать самое имя человечности, может вызывать сладкий трепет ужаса и восторга. Это рабий ужас и это рабий восторг. И кодекс мира есть кодекс рабий, … ибо он именует слом человека и его капитуляцию перед властью греха.

Я уверен, что испытывая притяжения темного, падшего, властно-жестокого, ты продолжал судить себя за эти соблазны, ... судить совестью запертой, но все равно живой. Этот тайный и тяжкий суд в полусознании запертой совести продолжается и се­годня. И потому в наших беседах снова и снова рассудочная защита твоего ума берет слово против обвинений совести, которая различает себя, как эхо, в моих словах. Характерно при этом, что главной ни дачей рассудочной твоей самозащиты является не оправдание себя и своих личных прегрешений, но оправдание самого греха, его обоснование как нормы, как принципа мира сего, царство которого ты принял. Я говорю — характерно, потому что апология греховного мира, греха как принципа, как необходимости отличает всех людей твоего типа, т. е. людей, как будто бы и не очень грешных, но безбожных, бессильных духовно противостоять власти мира и всегда раздраженно ищущих уничтожить на концептуаль­ном уровне саму возможность духовного противостояния этой власти. Так гладиатор вынужден отрицать человека в своем повержен­ном противнике, да и само сострадание как возможность челове­ческого движения. Иначе он не выживет, брошенный в смертную яму беснующегося цирка, где добрые люди собрались поглазеть на беспощадность.

Я же хочу вернуть тебе сознание того, что человек больше, чем смертная яма мира, в которой пожирает само себя сплоченное большинство зверочеловеческой «общечеловечности». Я хочу, чтобы ТЫ сознал и признал (не для меня только, но и для себя!), что даже самые каменные констатации этой «общечеловечности» — не повод в яме оставаться! Я хочу возбудить в тебе желание духовно вырваться из ямы, которую ты признал единственным обиталищем человека.

……………………………………………………………………

Теперь о категорическом императиве и отношении к заблудшим. 54 Ты прав, богооткровение, если оно подлинно, т. е. целоличностно, связано с возникновением категорического императива в человеке либо с изменением уже имевшегося раньше. Одной из духовно-предельных ситуаций перемены категорического императива пред­ставляется мне история обращения Савла-тарсянина. Он имел могучую непросветленную императивность и гнал христиан во всю свою темную мощь, а потом восстал из ослепления христианским Апостолом, уже навсегда приняв свой новый категорический им­ператив от Господа. Вот так и мой категорический императив уже навеки положен в Боге. Нет императивов превыше этого, как нет высоты превыше той, с которой воззвал к свирепому фарисею голос в пустыне: «Савл, Савл, ... за что ты гонишь меня?» Сама кротость вопроса, обращенного к смертному с бессмертной высоты, есть залог вечного обаяния и притяжения этой высоты для про­зревшей души!

С чем я не могу согласиться, так это с зависимостью, которую ты устанавливаешь между благодатью открытия категорического императива в Боге и непременной благостью отношения к заблуд­шим людям. Тут есть связь, но нет автоматизма. Действительно, откровение христианской истины дает душе новые могучие силы сопереживания, сострадания, любви. Но лишь очень далекий от христианства человек может думать, что быть христианином — это значит всех любить и всех одобрять. Бердяев восхитительно сказал: «Сострадание есть абсолютная заповедь!» Но сострадание возникает навстречу страданию, соболезновение — навстречу боли. Для христианина нет духовной альтернативы стремлению утешить в беде, облегчить боль. Помоги нуждающемуся, протяни руку тонущему, накорми голодного, согрей продрогшего, обрати учас­тливое слово заблудшему, утешь болящего в скорбях!

Но если перед тобой ругатель? Если перед тобой упрямый и упорствующий грешник, чуждый раскаяния и самого смятения в совершаемых грехах, если перед тобой окопавшийся обыватель, циничный прагматик, любующийся «мудростью» своих житейских рецептов, издевающийся над Богом и божественной природой души? А ведь именно эти чаще всего, грязно посмеиваясь, бросают: «Ну, ... где ж твоя сочувственность, где твое христианское отношение к людям?» Что ж, и тут соболезновать? Пожалуй, ... но только с пониманием того, что перед нами теперь не боль, а болезнь! И бо­лезнь нельзя утешать состраданием. Болезнь надобно лечить! Та­кому не обращу я сочувственного слова. Ему соболезнование мое явится отвержением и «жалом мудрыя змеи». Его я буду жечь глаголом и всеми данными мне силами требовать к выходу из себя, к расплавлению его греховного самодовольства. Соболезновать надо всем болеющим и болящим. Соболезновать надо и Каину, но нельзя поощрять Каина участием. Он должен пройти через отвер­жение и раскаяние. Нельзя поощрять сочувствием и заплывшего жиром мещанина, даже если он всеми фибрами своей ожиревшей души стремится «к покою и радости». Покой и радость возможны светлыми мгновениями, но расположенность к покою и радости как способу жизни есть соблазн и должна быть разоблачена как соблазн, как ложное внушение человеку о смысле жизни и о его назначении на Земле. Эвдемонизм есть ложь и соблазн в падшем мире. Христианское пророчество не делает человека несчастным, а лишь открывает ему правду его положения в этом мире, мире искупления. И сверх того, христианское пророчество о грядущем Царстве Божьем указывает человеку подлинный путь, какого ни­когда не может указать мир, ибо мир не понимает истины и не видит пути. Ему видим лишь смертный тупик.

Когда ты выражаешь столь твердую уверенность, что: «...никто добровольно не пойдет за пророком, тем более желающим говорить одну только правду, которая горька», — то мне вновь слышится глаголящая твоими устами «общечеловечность». Так оценивать пророка и пророчество может только толпа, привыкшая ходить стройными колоннами под гром барабанов.

Где это видано, чтобы за пророками ходили? Ходят за фюрерами, а пророков оплевывают и побивают. Правда, частенько разрывают на куски и фюреров, которые не оправдали..., но за ними, по крайней мере, можно какое-то время ходить маршем, ведь пути фюреров есть пути земные. За пророком ходить практически не­возможно, ибо это значило бы лететь. Пророка и побивают за это. Его сбивают камнями с его воздушных путей, ... сбивают летящего за то, что он умеет летать, т. е. может что-то такое, чего не могут ходячие. Для материи, духа не познавшей, ничто не имеет значения, что не действует прямо-материально. И, стало быть, раз толпа не поворачивает за пророком, то и важности никакой в пророчестве нет. Достоевский пророчествовал о бесах-большевиках за полвека до того, как они восстали из-под земли. Но восстание их все равно совершилось, и сотворился большевистский ад. Теряет ли от этого пророчество Достоевского свой смысл??? Ответить на этот вопрос можно только в том случае, если признается реальностью дух и духовный мир. В мире материальном пророчество не может даже быть замечено, потому что материя знает лишь бессмысленный рост, пророчество же есть событие смысла, духовная прибавка к человеческому осмыслению Творения. Разумеется, никто не пойдет М пророком! За ним не пошли бы и тогда, если б его правда не была столь уж горька. Не пошли бы, потому что цели пророка слишком труднодостижимы. Люди не любят, чтоб их тревожили трудностями.

Это история старая. Думаю, она была известна еще пророкам древности. Да и учителям жизни от века понятно, что жизнь высокая, жизнь духовная никогда не станет принципом мира сего. Из мировых контекстов неизбежно выпадает все высокое, ... но пророки все равно пророчествуют, и учителя все равно учат! Речь не идет о применимости духовного в миру, и речь не идет об изменении мира. Речь идет о соучастии человека в божественном духотворении, о расширении поля вечности, которое совершается и человеческим духовным почином, речь идет об уготовлении Царства Божия и о том, что войдет в него и пребудет в нем, когда этот мир кончится! Так, думается мне, следует измерять ценность философствования, ценность жизнеучительства, ценность пророче­ства.

Имеющий уши — да слышит!!!

Философ стяжает истину, желая поведать ее людям, учитель наставляет, желая усовершенствовать человеческую жизнь, пророк обличает, чтобы раскаялось и возвысилось лицо человеческое. Свя­тые проповедники обращались с пламенной проповедью к рыбам и птицам, они взывали даже к камням, но в действительности зов проповеди в этом мире всегда устремлен к человеку. Все духовное сокровище истории созидалось во славу Господа и для людей, а много ли почерпали от него люди? И все-таки учителями жизни остаются мудрецы духа, а не трезвые прагматики мира. Интересно, что простые люди, далекие от культуры и просвещения, часто гораздо лучше понимают это, чем люди культурные и слабодушные, которые тщатся это оспорить. Оно и понятно! Ведь простой человек знает и прямо принимает свое несовершенство, в нем нет амбиций и внутренней раненности неисполненным назначением. У человека культуры, знающего близость духовного мира и не вошедшего в этот мир для творческого исполнения своего назначения, есть острое и темное желание оспорить и завет о назначении, и сам духовный мир как реальность. Знавший о пути и не пошедший этим путем превращается в тайного или явного разрушителя, стремящегося завалить путь, чтобы доказать своей совести, что его и не было никогда. Но путь духа нельзя завалить. Он всегда открыт, он вечно есть, и пойти по нему никогда не поздно, ибо пути духовные есть пути воздушные. Для них не длинны земные сроки, им доступны все возрасты.

………………………………………………………………………

Вслушиваясь в скрытые интонации твоего письма, читая: «Как видишь, Богу в моем жизненном комплексе места не нашлось. Его всегда заменял категорический императив», — можно уловить ду­ховным слухом отзвуки пророчества. Это пророчество о Боге, ... это пророчество о том, что Бог существует для всех, и либо ты примешь его со всей категоричностью духовного императива, либо Он императивно явится тебе судом, твоим судом над самим собой.

 

ИЗ ПИСЬМА К А. ОТ 2 НОЯБРЯ 1995 г.

 

«Здравствуй, дорогой, как же ты далеко от нас находишься! Каждый день у меня есть что сказать тебе, что спросить, но писать — это мука.

...я очень долго тебе не писала, что-то удерживало меня. Это что-то я поняла, когда проплакала над последним твоим письмом. Я тебе не верила! Не было в письмах твоих души и самого главного — Бога Живого. В последнем письме ОН стал проявлять­ся.  Я тебе благодарна за все.  И за слезы.

………………………………………………………………………

Насчет долготерпения О. ты ошибаешься! Это не долготерпение, го любовь, ... любовь огромной силы. Больше, чем тебя он не любит никого. И разность ваша — не помеха! И то, что вы по разные стороны: Бог и мир. И никогда он не откажется от тебя. Успей это понять. Я опоздала, хотя по мирским меркам не была плохой дочерью, любила маму. Но рана в душе, и каждый вечер перед сном я прошу прощения за грубость, за то, что мало тепла и любви излучала в ее сторону.   «Но некому слушать уж их...»

Никогда!!  Это страшное слово тебе еще неизвестно. А ты художник,  ... представь себе и тебе станет дурно.

К сожалению, мое состояние психики это и есть состояние души, но не симптом. Ты так точно говоришь, что психика есть тонкая перегородка между двумя мирами, но боюсь, что мирская жизнь так травмировала нашу психику, что это стало болезнью.

Магазин (ювелирный): на продажу стоит сервиз, иконы и рядом продаются ордена. Я должна была выбежать из магазина от тош­ноты. Настоящее чувство тошноты меня не покидает в этом мире.

Теперь о тебе. Я горжусь тобой. Огромны достижения в твоей литературной деятельности. Огромно продвижение в Духе. Ты ста­новишься настоящим христианином, ... не просто богословом. Ты стал теплее (в меру для меня), ты более смиренный, чем раньше, всепрощающий (по возможности), излучающий положительные виб­рации (я их ощущаю), тебе жаль людей, хоть и не всех. Я тебя поздравляю и люблю за это!

Я же люблю всех, ибо все несчастны без исключения (не будем говорить о причинах). Еще бы я пожелала тебе, когда будешь «глаголом жечь сердца людей», не превращай их в головешки. Ведь ты обладаешь огромной Агни-энергией. А это опасно для общения. Измени тональность общения с В. и другими, и они будут до гроба твои, а главное — в нашем белом братстве пребудут!

В этом больше смысла в пророческой твоей миссии. В противном случае быть извержению Везувия или Этны.

Прошу тебя вспомнить, что у О. женственный характер и после болезни он очень уязвим. Будь снисходительней, ... мы тебя очень любим, рады каждому твоему письму. Читаем несколько раз вместе, ну только не деремся, а всего хватает. Я особенно рада, что мы с тобой уже на Пути. Хоть бы успеть!! А сумасшествие от одино­чества нам не грозит. Мы по ту сторону Бытия.

………………………………………………………………………

Мои проблемы!

День начинается и кончается разговором с Господом, с Варварой Великой. Ее икона и Серафима Саровского у меня на столе. Но....?!!

Я читаю много разной литературы: теософской и православно-христианской, и Индия очень привлекает меня, ... и космические легенды Рериха, и многое другое. Для меня все это — информация, наука, ... но не вера. Но я это должна осилить и только так я чувствую свое движение (правильное или нет, не нам решать). Жду как всегда Единую Религию.

Почему христианская вера не примиряется с законом Кармы, перевоплощения? Ведь так понятно, что за одну жизнь невозможно подняться так высоко, как требует от нас Господь! Сколько мы петляем в жизни, ... и еще этот «опыт, сын ошибок трудных», и т. д. Чем может противоречить кармический закон христианству? То, что мы не успеваем в одной жизни, — совершенствуем в другой. Раз нам дан выбор, то дана и возможность самоулучшаться. Ра­ботает пословица — «Что посеешь, то пожнешь». Одно я не могу понять, если этот закон самосовершенствования, всеобщего спасе­ния, возвышения к Добру существует так давно и в кармическом законе, и в десяти заповедях Христа, то что делала планета на протяжении стольких лет, и к чему мы пришли сейчас?

Если нам дана одна жизнь (миг в 60—70 лет), а рождены мы по подобию и в каждом искра Божья, то почему рождаются калеки, идиоты, уроды? Ведь Бог не мог допустить брак в своем творчестве. Значит только прошлые жизни могли родить идиота, калеку, урода и поселить его в определенном месте и семье для исправления кармы. Иначе мне приходится плохо думать о Боге. Я понимаю, что моя житейская справедливость или мое нравственное понимание этих вопросов лежит не в плоскости небесных решений. И что Творец видимого и невидимого миров наверняка видит мою веру, мою волю — пшеничная она или плевельная, — и я думаю, Он меня простит. Может быть, совершенствование продолжается в Царстве Небесном. Не исключаю! Но как прийти к узким Вратам в белых одеждах, располагая только одной жизнью? А еще твой хваленый интеллект, требующий логического объяснения всему, который без критики существовать не может. Я также понимаю, что для разрешения таких проблем требуется больше, чем логика, и что наших земных возможностей (недоумки) не хватит, чтобы прикоснуться к Тайне Вселенной, и тут нужна вера. И тут стоп!

Не только для О., но, оказывается, и для меня. Потерять себя трудно даже самым продвинутым, а без этого, ... ты сам знаешь...

Вернемся к проблеме перевоплощения.

«Учение о перевоплощении как странствовании душ по космиче­ским коридорам ставит космос между человеком и Богом — между человеком и Богом лежит космическая эволюция. Христианство, с од­ной стороны, теоцентрично, но с другой — антропоцентрично в от­ношении к космосу. «Оно ставит человека выше космоса». Бердяев.

Я уважаю твое отношение к Бердяеву, ... но, Бердяев, — я тебя не люблю! Я понимаю, что Божество, о котором говорят теософы, звучит прохладней, чем Бог-Отец-Спаситель, ... но стоять выше космоса!!! Я не хочу этого слышать.

Другой перл: «Вместе с тем теософия и оккультизм не духовны, они душевны, магичны — хотя и являются симптомами духовных исканий человека». Я ненавижу тебя, Бердяев! Вся теософия — это чистый Дух, очень стерильный. А христианство с запашком душевненьким (субъективное мое восприятие). Если бы все это было смешно. Трагедия!

Я люблю жизнь и хочу жить долго и, наверное, поэтому я хватаюсь за теорию перевоплощения. Тайна слишком велика, чтобы ппоим умишком пытаться разгадать ее. Будем верить в Бога, а главное — Богу. Аминь.

………………………………………………………………………

Как много сил приходится мне тратить на то, чтобы доказать О., что вера не слепа. «Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом», — (Библия).

Американский ученый, открывший радиокольца (радиация) в скальных породах, опроверг предположение, что природа с самого начала развивалась по неизменным физическим законам. Однажды он услышал стих из Священного Писания: «Словом Господа со­творены небеса и духом уст Его — все воинство их, ... ибо Он оказал — и сделалось. Он повелел — и явилось». Решение к нему пришло мгновенно. Кольца в скале могло отпечатать излучение пальцев Творца. Т. е. — пальцами Творца, а не какой-то эволюцией.

………………………………………………………………………

То, что одно и то же лицо запустило миры и погибло на Голгофе, что Он же является и Творцом, и Спасителем и что это очень се­рьезно, я понимаю и принимаю. А то, что мы с тобой представляем это по-разному, это не беда. Доказательств Творения Божьего на Земле достаточно, только их нужно уметь видеть (хрусталик глаза), растения, которые самостоятельно разворачиваются листвой к со­лнцу. А пчелиная семья! Бот чудо!!! Ее все законы и фантастическое умение строить соты, летать за нектаром за 300 км, возвращаться, сообщать информацию своим собратьям. Трутни, матка, рабочие пчелы. Если где-то идет сбой — фига у нас будет вместо меда. Это результат Творения, ибо все это должно было появиться разом и одновременно ».

 

ИЗ ПИСЬМА А. ОТ 28—30 НОЯБРЯ 1995 г.

 

«Он спас нас не по делам правед­ности, которые бы мы сотворили, а по Своей милости, банею возрождения и обновления Святым Духом...»

(Посл. к Титу; 3, 5)

 

«Дни миновали, ... тяжелые, мучительные дни от получения Ва­шего письма, дорогая Л. Я., до момента, когда мне удалось укротить возмущение и приступить к ответу. Вы правы, много во мне Агни-энергии, этой темной и страшной силы, яростно воспламеняющейся и воспламеняющей, способной к поджиганию. Ваше письмо, столь искренное в своих мольбах и криках, столь беспардонное в «правде заблуждений», такое духовное по проблематике и такое бесстыдное в отталкивающей женственности тона, — Ваше письмо, чего греха таить, исторгло из меня взрыв ярости, и ярость эта долго металась в поиске возмутителя, в слепой жажде немедленной расправы.

Но я вспомнил об Иисусе Христе, которого били по лицу и ко­торому плевали в лицо люди Синедриона, ... и я сказал себе: «Если Сын Божий терпеливо снес беснование людское, то мне, грешному человеку, не в кару, а в благословение дается такое испытать!» Я долго думал, как приступить к встречному слову, как войти в спокойный разговор с Вами, дорогая Л. Я., чтобы не нарушить спо­койствие взрывом эмоций, чтобы не замутилась гневом разборчи­вость речи и ясность мысли. Но сколько ни думал я, не придумалось ничего лучшего, чем обычный мой способ ответа, ... ответа путеше­ствием по Вашему же письму, так сказать, от станции к станции.

Я понял — то, что толкает меня дать обобщенный и страстный ответ, есть происк дьявола, ищущего свергнуть меня обратно в кипящую тьму Агни!

Итак, дорогая Л. Я, ... я отправлюсь в путь по Вашему письму. Верьте мне — это дело нелегкое! Я вхожу в испытание…

В письме Вашем, столь мучительном и возмутительном для меня, есть нечто если и не оправдывающее, то объясняющее его возмутительность. Это нечто заключено в Вашей искренней расте­рянности, дорогая Л. ЯЛ Вас мучают сомнения и тайный стыд, Ибо душа Ваша знает Ваши соблазны, видит, как Вы, гонимая могучей Вашей сомой, отдаляетесь от веры, все дальше углубляетесь в темный лес искусительных «альтернатив». Я глубоко чувствую Ваше смятение и Вашу растерянность, поверьте! До меня долетают вибрации Ваших метаний!

Есть, ... о, конечно же, есть глубокая правда в Вашем призыве-напоминании «успеть понять!», успеть постигнуть любовь, которую питают к тебе, порой молчаливо, твои близкие. Я много думаю об этом в последние годы и стараюсь открывать свою суровость навстре­чу любви. Мне это нелегко дается, ибо природа моя не изобилует теплотой и открытостью. Но все чаще посещает меня чувство брен­ности, краткомгновенности. Тьмой разверзается страшное «никогда». Этот демонический образ бритвенным лезвием разрезает неж­ные покровы моих воображений, принуждает запнуться в созерца­тельном пути, сожмурясь ужасом. Не думайте, что мне так уж неведомы эти боли! Ведь у меня есть сын, маленькое уязвимое созданьице, у которого большое яблоко головы слабо держится на че­ренке тоненькой шейки. У меня есть И., существо слишком деликатной и непрочной физической структуры. А ведь она — мое все! Не одна только телесная любовь, ... не дом только и тепло, но преж­де всего часть моей души, слиянность духа, общность пути и поддержка в пути, единство миропониманий, — именно все, вся неза­менимая целость, которой нет больше нигде в мире, ... которой для меня уже больше ни в ком быть не может. Никогда! Т. е. то, что дано, дано навсегда и угрожаемо смертью, а значит за ангельским светом слова «НАВСЕГДА» маячит кошмарная тень «никогда боль­ше»! Да, я художник, ... Вы правы, и потому я страшно чувствую свою и Вашу дурноту при слове «никогда», хотя мне и легче, чем Вам. Почему? Это станет ясно позже!

Теперь я перехожу к тому месту Вашего письма, где Бы гово­рите, что состояние Вашей психики и Вашей души суть одно и то же. Нет. Л. Я., Вы ставите себе неверный диагноз! Вам явно недостает проницательности ума, чтобы уравновесить Вашу необу­зданную аффективность. Что душа Ваша не вполне здорова, это Вы чувствуете правильно. Я тоже имею такую интуицию, она мне очень мучительна, ибо нездоровье Вашей души отдаляет нас друг от друга. Я переживаю это, как рану на себе. Рана саднит, ... временами кидает в депрессию, ... иногда приводит в ярость, с которой борьба, увы! ... тяжка.

Лабильность Вашей психики, ее травмированность миром есть здоровая сторона Вашего духовного состояния.  В этом для меня не может быть сомнений! Если Вас вышвыривает волной тошноты и гнева из постыдной лавки, где идет торг Образом Божьим и людской кровью, которой так щедро плачено за ордена, то всякая живая и чуткая душа воскликнет: «Правда, Ты, ... права!» Если чувство тошноты не покидает Вас в этом мире, то ведь и всякая здоровая душа задыхается в мировой душегубке. Однако не только эти здоровые чувства определяют Ваше душевное и духовное со­стояние. Как мощное чувствилище, имеющее скорее интуиции, чем умение их осмысливать, Вы, дорогая Л. Я., чуете неладное, а в чем оно — не понимаете. Что же происходит с Вами?

А  ПРОИСХОДИТ   ВОТ   ЧТО!

Вас возмущает профанная стыдоба мира, Вас тошнит от мирских чудовищностей, Вы проливаете слезы о безысходных горестях мира, ... об ужасах жизни, но Вы слишком любите жизнь, Вы алчете жизни и мира сего сильней, чем протестуете против постыдности мира и ужаса жизни. Это может быть затемнено для Вашего сознания внешним ходом Вашей жизни, видимым развитием Ваших религиозных интересов, но глубинно состояние Вашей души и духа нездоровое. Вы подавлены жаждой жизни, внутренне терроризи­рованы смертью, надорваны нежеланием отказаться от мира сего как предмета неутолимых и страстных желаний, и Ваше религи­озное чувство тяжко страдает от этого.

«Не любите мира, ни того, что от мира сего!» Ваша душа не может свободно исполнить этот призыв Иисуса. Она тянется к высоте, но не может восстать, не может отряхнуть прах мира, ибо дух Ваш подавлен миром. Вы — невольница жизни и жажды жиз­ни. С этим связано прямо и скрыто многое, что Вы мне говорите в Вашем последнем письме, с этим связано инстинктивное Ваше сопротивление христианству, Ваши искания в теософии и «наход­ки» в ней. Страстность Ваших излияний очень импульсивна и непоследовательна, божеское и душевно-мудрое переплетается с богохульственным и духовно-незрячим. Вы явно не замечаете, как порой сами обнажаете подспуд Ваших слишком земных, ... слишком мирских «правд». В речах Ваших звучит невинность, ... голубо­глазое, но при этом отнюдь не безопасное для души язычество.

Когда Вы говорите, что любите всех, потому что все несчастны, Вы, дорогая Л. Я., подымаетесь на необычайную духовную высоту! Но в этом возвышении есть и то, что Вас укоряет, ибо душа Ваша, сострадательная и чувствительная, видит зорче и знает больше, чем Ваш ум, который Вы засоряете безбожием, даже если оно — это безбожие — и декларирует Бога. Об этом я скажу позднее, ... а теперь возьмите во внимание действительно глубокое Ваше ре­лигиозное проницание: «Я же люблю всех, ибо все несчастны без исключения». Это ведь не просто чувство среди чувств, не просто осознание среди прочих осознаний, ... это погружение до перво-глубин мировой жизни, прозрение одной из первородных черт сего падшего мира. ПЛОХО В ЭТОМ МИРЕ ВСЕМ. Мир земной есть для человека мир страдания, ибо он есть мир искупления. В Вашей страстной любви-жалости ко всему живому и ко всем живым звучит переживание мира и осуждение мира в его падшем неискупленном состоянии. От этого переживания и осуждения Вы могли бы идти дальше, выше, но путь Ваш, к сожалению, путан и противоречив, и дальше я покажу Вам Ваши противоречия. Должен признать и с радостью признаю Вашу правоту в том, что нельзя сжигать дотла сердца людские. Несмотря на всю страстность моего переживания истины, вопреки всей яростности моего протеста против безбожия, пошлости, косности ума, невзирая на гнев, ко­торый возбуждает во мне всякое обскурантистское мракобесие (а оно проглядывает, увы! и в Вашем письме), — несмотря на все это, мне ясно, что и обжигая правдой, нельзя сжигать яростью. Надо помнить о достоинстве человеческом, надо уважать право человека на свободу, даже если это порой свобода заблуждения! Учит меня этому и Ваше письмо, в котором есть такое, за что в ослеплении гнева можно хотеть сжечь. Но взвешенное решение диктует терпеливую речь, а не огонь обжигающий.

Здесь, дорогая Л. Я., мы приблизились к тому рубежу Вашего письма, за которым мне по необходимости придется быть суровым. Примите эту суровость без гнева или усмирите гнев, как усмирил  его я в борьбе с собой после прочтения Вашего письма. Если Вам удастся выслушать открыто и со вниманием то, что я намерен Вам сказать, то тогда, возможно, Ваша внутренняя жизнь в чем-то серьезно изменится.

Вы, Л. Я., очень остро чувствующий человек. В Вас есть пер­вородное начало духовности. Оно спонтанно и сильно, ... оно живет в Вас и многое просветляет в Вашем существе. Многое, ... но не все! Рядом с началом духовности в Вас кипит могучая сома, Вы определяетесь не только глубиной духовных интуиции, но и кло­кочущей плотской тьмой. Это противоречие общечеловеческое, но в Вас оно выражается с особенной силой, потому что все в Вас про­явлено с силой и страстью. И вот то, с чем иные достаточно спокойно живут, «ничем не жертвуя ни злобе, ни любви», Вас, дорогая Л. Я-, раздирает на части. Вас мутит от мерзости мира, и мир гипно­тизирует Вас страхом смерти, Вы готовы с возмущением отринуть мировую падшесть и в то же время Вы не в силах совладать с ис­терической, бесконтрольной жаждой жизни. Когда-то Вы призна­вались мне в одном из Ваших писем, что любите жизнь «до исте­рики». Мне кажется, что эта истерика в Вас не утихает, а разрас­тается.

Вы   говорите   о   некоем   «нашем   белом   братстве»,   в   котором полагаете мою с Вами общность пребывания. Но, дорогая Л. Я., мы с Вами сегодня не в едином братстве,  ... мы с Вами сегодня не братья по духу, мы не братья во Христе, потому что Вы не во Христе! Самой глубокой своей сокровенностью Вы молитесь иному богу, хотя среди прочих читаете и христианские книги. Вы  «осо­бенно рады,  что  мы  с  Вами уже на Пути»,   но  увы,   ...  мы на разных путях, и сознание это меня глубоко гнетет. Вы страстно восклицаете:   «Хоть бы успеть!!», — а мне хочется спросить Вас, куда  Вы   боитесь   опоздать?   Что  Вы   намерены   такого   срочного предпринять, чтобы «успеть», и кто сказал Вам, каким надо быть, чтоб не опоздать туда,  куда Вы так торопитесь?

Белые одежды ...?

Узкие врата  ...?

Стерильный дух ...?

Эзотерическое христианство Анни Безант  ...?

Тайная доктрина Елены Блаватской ...?

Карма  ...?

Метампсихоза ...?

Вы говорите, что начинаете и заканчиваете день разговорами с великомученицей Варварой, христианской святой, во Христа уверовавшей и за веру Христову мученичество принявшей?! Вы пишете мне о Ваших разговорах с Господом?!

Чего уж, казалось бы, лучше?! Но, увы, ... вовсе не до­христиански звучат Ваши слова о перевоплощении. Ваши воскли­цания о белом братстве, ... белых одеждах, ... узких вратах слишком 55 отдают богохульственными низостями. До того как заговорить об узких вратах, ... до того как позволить себе теософские интерпре­тации этих простых и вечных Слов Божьих, Вам следовало бы внимательней вчитаться в стих 13 главы 9 Евангелия от Матфея: «Пойдите, научитесь, что значит: «милости хочу, а не жертвы», ибо Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию». Хочу напомнить Вам, дорогая Л. Я., что христианство — не эзо­терический культ, не тайное общество посвященных. Христианст­во — это спасение всем, ... это надежда для всех! Величие Слова Божия, его заведомое превосходство над любыми толкованиями частного гностического опыта в том именно и состоит, что Слово это равно обращено ко всем, всем понятно и для всех есть высота предельных достижений, высота идеала. Христианство — не рели­гия особо отличившихся в отстиранных добела одеждах и с про­пуском в узкие врата. Вовсе не то вывернуто-кармическое подра­зумевает Евангелие, когда говорит об узких вратах спасения и широких   вратах   погибели, что   пытаются выцедить из Его Слов алхимики-теософы. Врата широкие есть врата, вводящие в соблазны мира сего, в алкание неутолимое, в предание себя царству князя мира. И воистину, эти врата широки, ... и воистину, они есть врата погибели. Узкие же врата — это врата, вводящие в обетования божьи через веру в Бога и любовь к Богу, через отречение от соблазнов мира сего, через нелюбовь к миру и тому, что от мира, ... через приведение себя к покаянию, о чем сказано в стихе 13 главы 9 от Матфея. И не жертвами обильными, но милостью любви сподобится человек узких врат, а значит и всякий вратами этими войти может, ибо ни для кого не закрыта любовь.

Вы восклицаете: «Хоть бы успеть!» А я говорю Вам, что Спа­сение — это не приз успевшим. Спасение не закрыто и разбойнику на кресте, оно и последнему человеку в последнем вздохе его дается, если верой этот вздох изойдет. Еще раз говорю Вам — христианство для всех, а не для чистенькой братии в белых одеж­дах. Вы не об одеждах мудрствуйте, ... Вы любовью к Богу идите, « уж Он одежды Сам подбирать будет. 56 И помните всегда, что в истоке христианства не патриций в белой одежде, а оплеванный праведник в разодранных покровах, ... в поту и крови от тернового венца. Помните, когда с трепетом восторга восклицаете о теософской чистоте и стерильности Духа, что христианский Дух воздвиг себя на кресте, ... изошел кровью Спасителя в черствую землю Голгофы, навеки запечатлел себя страшными ранами от гвоздей и римской пики, пронзившей тело Сына Божия. Судя по Вашей явной анти­патии к «запашку душевненькому», исходящему от христианства, Вам внутренне чужд сам искупительный христианский дух, ибо он трагичен и трагизм его каждой фиброй соткан с живой душой человеческой и ее живыми страданиями. Наверное, Вам представ­ляется, что теософия, с ее прельстительной темой кармического странствия души по временным квартирам тел, знает о Боге и божественном больше, чем Иисус, принесший Слово Божье, за это Слово распятый и из мертвых воскресший! Что ж, дорогая Л. Я., уповайте на меня, которого Вы так любите и так высоко цените, что даже называете богословом, хотя я никогда не имел претензий на подобный титул. Итак, ... уповайте на меня! Я покажу Вам истинную цену теософской эзотерики, ... «высоту» белого братства, «стерильность» духа и «чистоту» одежд! Однако это ниже, ... а теперь я продолжаю путь по Вашему письму.

Вот Ваши слова: «Мы по ту сторону Бытия!» Вы подразумеваете, 57 что мы оба уже переступили за грань здешнего бытия, что оба мы каким-то образом уже гарантированы в путях наших. Но не спешите заносить ни меня, ни себя по ту сторону. Мы оба с Вами, дорогая Л. Я., пока еще очень и очень по эту: и я в непросветленных тьмах неизжитой моей греховности, и Вы, так страстно, «до ис­терики,   до   судорог»   любящая   жизнь.   Заметьте,   слова,   данные мною в кавычках, — это цитата из Вашего письма ко мне годовалой давности,  в котором  Вы нее сами с большой религиозной прони­цательностью прибавили:   «А может, я больна?» Год назад в Вас с большей силой и ясностью звучал голос религиозной совести, в Вас жили сомнения, которых я теперь уже не нахожу. Что это, отемненность самоуверенностью от безалаберного чтения? Правда, Вы и теперь с присущей Вам открытостью проговариваете вслух свою страсть-беду (забегаю вперед!): «Я люблю жизнь и хочу жить долго...» Категорический императив искренности, дорогая Л. Я., — одно из самых высоких и ценных Ваших качеств. Но не думайте, что искренностью единой совершится Ваш духовный путь!

58  Так значит утром и вечером у Вас христианство, а в промежутке Индия, которая Вас «очень привлекает»?! Предаваясь космическим легендам, Вы успокаиваете себя тем, что это все для Вас «инфор­мация,  наука,   ...  но  не  вера».   Это  потому,  дорогая  Л.  Я.,  что душа  Ваша уже давно  знает себя в соблазне.  Вы  оправдываете себя наперед тем, что, дескать, только так чувствуете свое про­движение,   а  правильно  оно  или  нет — не  Вам решать.   Но  эту неуверенность диктует Ваша собственная душа,  которая не дает Вам подтверждения правильности Ваших устремлений. Ведающий свою правоту чуждается сомнительных риторик. Ясная душа сильна своим  знанием.   А вот  заблудшая душа  ищет  облегчения  своих страхов, перекладывая ответственность решения с себя на некую наружную инстанцию. Но царство Божье внутри нас, ... Бог живет в нас голосом совести, и если душа Ваша, которая дышит совестью, не имеет уверенности в правильности избранного пути, то очень и очень пора задуматься,  а не сбились ли Вы, часом, с дороги! Увы, дорогая Л. Я., по моим наблюдениям космические, а равно и теософические «легенды» есть для Вас отнюдь не только инфор­мация  и   наука!   Вы  явно   ищете  тут  символ  веры,   ...   страстно порываетесь расчистить внутри христианства место для теософской 59 доктрины, которой соблазнились не на шутку. Привожу Вам Ваши же слова:  «Почему христианская вера не примиряется с законом Кармы,  перевоплощения?  Ведь так понятно,  что за одну жизнь нельзя подняться так высоко, как требует от нас Господь! ... Чем может противоречить  кармический закон христианству? То,  что мы не успеваем в одной жизни, — совершенствуем в другой.  Раз нам дан выбор, то дана и возможность самоулучшаться. Работает пословица — «Что посеешь, то пожнешь». Мало же христианского еще теплится в душе, которую мучают такие вопросы!!! Чем, спра­шиваете, может противоречить христианству кармический закон? А внимательно ли читали вы, дорогая Л. Я., Священное Писание? Помните  ли   Вы,   обращаясь  к   Варваре-великомученице,   за что приняла она муки и смерть лютую?!? Страдала она и обезглавлена была не за кармический закон, ... не за безрадостную «радость» нескончаемого самосовершенствования в перевоплощениях, ... нет!

За Христа пошла она на муки, ... понимаете ли, за Христа! А зна­чит за Христа вочеловечившегося, распятого и из мертвых воскрес­шего. Не перевоплотившегося, не переселившегося бессмертной ду­шой в чужое и чуждое тело, а воскресшего во плоти преображенной, в прославленном через Дух Святой теле, ... своем теле, ... том, в котором вочеловечился, жил, служил и искупительную смерть при­нял за грехи наши. И на третий день гробница его пуста была, хоть и под стражей хранилось его мертвое тело. А значит воскресло и подвиглось новой жизнью тело Богочеловека, Воскресением побе­дившего смерть. Волей Божьей Духовный образ тела человеческого Наследует жизнь вечную через Воскресение и обожение, зовущееся Преображением. Вот за какую веру страдала и мученически умерла св. Варвара, и нет христианства без веры в Воскресение всего че­ловека в полноте сотворенности своей, т. е. в неразделимом духов­ном целом своего телесно-душевного состава. Оттого Бог и есть Тво­рец всемогущий, что может спасти и тело, спасти лицо человеческое для вечной жизни, ... не сжечь, как греховное, а очистить и спасти Преображением. Для того и принесена Великая Искупительная Жертва Распятием Сына, чтобы надежду нам дать на Воскресение, …на то, что не всевластна смерть.

Очень правдиво и страшно написали Вы, дорогая Л. Я.: «День начинается и кончается разговорами с Господом, с Варварой Ве­ликой. Ее икона и Серафима Саровского у меня на столе. Но...?!!» 60. Вот то-то и оно, что «но»!!!!!!!!!! Дьявол поселился на Вашем столе, рядом с иконами христианской святой и благочестивого старца, подвижника православного благочестия преподобного отца Сера­фима. Дьявол всегда и приходит этим маленьким «но», вползает В мозг беспутный через мирское ухо, а отравивши мозг, и душу соблазняет. Сначала слабодушие оставляет мозг без призору и пути, а после уже отравленный мозг совсем обессиливает душу, ввергает в соблазн.

Помните это: «И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: „не ешьте ни от какого дерева в раю"? И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов древа, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть. И сказал змей жене: нет, не умрете; но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло. И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его, и ела;  ...»  (Бытие, III, ст. 1—6).

Через муку Вашего слабодушия Вам, дорогая Л. Я., «улыбну­лось» некое древо, по всему видное для Вас хорошим в пищу и вожделенным, ибо сулит оно некое обворожительное знание. И вот уже в безбожной самонадеянности Вы восклицаете: «Это же так понятно, что за одну жизнь нельзя подняться так высоко, как требует от нас Господь!» А как высоко требует Господь? Может быть, стоит вспомнить, чтобы не потерялась христианская ниточка в душе, что Сын Божий, Иисус Христос, пришел в мир грешников призвать, а не праведников собирать в лукошко? Может, стоит вспомнить, что о едином раскаявшемся грешнике радуются на небесах больше, чем о десяти благонадежных и проверенных кармистах-«праведниках»? Может, надо вспомнить, что Иисус ве­ровать призывал, а не мерить высокое с низким?! Может быть, дорогая Л. Я., если уж вы почитаете себя христианкой, негоже Вам забывать, что всякому воздастся по вере его?! Не по достигнутой высоте, ... а по вере! И еще не худо бы изредка вспоминать с распятом разбойнике, который в единое мгновение и карму свою отменил,  и Царства Божия сподобился!

Но Вы, я вижу, с братьями-теософами решили отложить переход в вечную жизнь до той неопределенной поры, когда вам или наиболее «посвященным» из вас не станет, наконец, «понятно» (это же так понятно!!!), кто и насколько удовлетворяет требованиям на божественный пропуск. А кстати, что войдет в вечную жизнь под индексом «Л. Я.»? Что или кто — китаец, эфиоп, .. японка, ... дельфин, ... или (как хотелось думать Блаватской!) некто в полном блеске предельной гениальности? (Это ведь ее «мысль», что если на Земле существуют гении, значит и все должны до-перевоплощаться до гениев, а уж в этом «готовом виде» поступать в вечную жизнь). Задумались ли Вы хоть раз, в каком виде встретите жизнь вечную, если закон перевоплощения равнодушен к неповторимости Вашего лица? Иисус-Богочеловек воскрес в том самом телесном образе, в каком и распят и погребен был. Да, в прославленном и преображенном, ... да, в обоженном теле, но в своем, ибо вообще не существует человека в теле, как кота в мешке, но есть телесно-душевный человек, духом проникнутый и в духе хранимый образ.

61 Так что, дорогая Л. Я., чтобы сам собой не оборвался разговор о христианстве, Вам надо напомнить себе, что через Воскресение, а  не через  перевоплощение,  жизнь  вечную должны  наследовать Вы, именно Вы, Ваш неделимый телесно-душевный образ,  Ваше лицо, единственное и узнаваемое, а не одна только бесприютная душа Ваша в некоей упаковке «х»!

А если Вы уж слишком сильно расстраиваетесь о том, что мы идем к Господу столь несовершенными, то самое время вспомнить,

62 кому обещаны блаженства во Господе. И когда Вы вспомните, то может быть, у Вас не повернется больше язык ставить рядом столь милый Вашему сердцу  «кармический закон самосовершенствования» с Христовыми заповедями о блаженствах, ибо по кармическому закону: перевоплощайся, жни — что посеял, выправляй карму вплоть до полного и окончательного торжества духовных совершенств; по заповеди же Христовой: блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное; блаженны плачущие, ибо они утешатся; блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Понимаете ли Вы разницу?

Не совершенные блаженны, но нищие духом!

Не радостные достигнутым кармическим успехом блаженны, но плачущие! Не те, что умудрились сверх меры и доразвили себя перевоплощением до полной и исчерпывающей гениальности, ... Не те блаженны, ... не те, что насытились, но те, что алкали и жаждали правды. Их Бог насытит благодатью и мудростью Своей! Бог,  ... а не кармический закон самосовершенствования!!!!

Нет ничего общего между отвратительной самоуверенностью «посвященного», который знает кармическую неизбежность совер­шенствования и «закономерность» своего вхождения в «божествен­ную жизнь» через обязательность постоянно действующего карми­ческого закона, и верой христианина, имеющего порукой своей Воскресение Христово, чудесную победу над смертью, совершенную ценой Искупительной Жертвы Спасителя.

Теософы «знают», а христиане верят. И если Вам дорого христианское  упование,  то  надо  верить.  А верить,  дорогая  Л.   Я., — это значит понимать, что и через миллионы лет выпрямительных блужданий во исправление кармы не выбраться нам из безрадост­ного лабиринта эволюции. Верить — это помнить, что нет у чело­века надежды кроме любви Господней и прощения Господня, которые превыше всяких людских справедливостей и всякого чело­веческого постижения.  Верить — это знать твердо одно:  Господь единый   может   ввести   нас   в   вечную   жизнь   своей  божественной десницей, которой и благословит, и подымет, и очистит, и воскресит!

Теософия не знает Бога над собой, ибо расщепление оболочек И тел — эфирных, астральных и т. д. — двоит и множит не только образ человеческий, но и образ Божий. Ничего подлинно не творит здесь Бог, ибо все творится космической эволюцией, дисциплини­рованной законом кармы.

Теософия «знает » этот закон, а потому ей не нужны Божьи решения. Она сама себе задает вопросы, сама же и отвечает на Них. Душа для теософии не есть подлинно творение Божье, Богом живущее и к Богу стремящееся, в руце Божьей спасение свое имеющее, но агрегат саморазвития, подлежащий кармическому закону. Душа у теософов имеет свою собственную программу совершенствования, которая выполняется через еще-и-еще-воплощения  на  бесчисленных  ступенях  кармической эволюции.   Отношения же богочеловеческие, то есть прямая связь любви между душой-творением и Богом-Творцом, очевидно, не могут иметь су­щественного значения в судьбе души. Теософия вся воздвигнута на страшном тюремном законе минимальной взаимообразности. Вы, дорогая Л. Я., сами отлично сформулировали эту унизительную реальность поговоркой: «Что посеешь, то пожнешь». Но даже в человеческих отношениях есть высшие уровни, где уже не работает рассудочная низость этой поговорки. В любви человеку дается больше, чем он того «объективно» заслуживает. Даже человеческая любовь к животному часто не взвешивает на скудных весах — «ты-мне-я-тебе»!

Так можно ли взвешивать на этих недостойных весах судьбу отношений души с Богом, творения с его Творцом. Рассудимы ли, да и вообще, понятны ли закону кармической справедливости, выражающему себя правилом: «что посеешь, то пожнешь», — от­ношения Отца и сына? Теософия, которую Вы ни разу не называете прямо в Вашем письме, но в мутном потоке которой Вы явно дрейфуете, судя по Вашим сетованиям на неспособность христи­анства «примириться с законом Кармы, перевоплощения», — тео­софия, если перевести это слово на русский язык, должна означать богомудросгь: тео — божественная, софия — мудрость. Но для христиан тут нет Бога, и мудрость теософов, с точки зрения христианской, есть лукавство отравленного разума, попущенного бессилием соблазненной души. Богомерзость, вот что хочется ска­зать о теософии, да и не богомерзость ли — идея бесконечных переселений и странствий души, разъединенной с тем единственным образом, с тем неповторимым лицом, в котором она сотворена 63 была Творцом? А ведь творя человека, Бог даровал лицу душу, а душе лицо, соединил их не на одну земную жизнь, а навечно Волей своей, дабы приняв искупление и пройдя через смерть, человек, очищенный и воскресенный, предстал перед Творцом в единстве дарованного ему телесно-душевно-духовного образа. Но нет подлинного Бога для теософов, и «теос», вынесенный в заглавие, не означает для них никакой реальности, тем более реальности первичной, управляющей. Ничего не значит для теософии человек как богосотворенность, ... ничем не смущает их Господня воля, изъявленная в замысле о человеке, в божественно начертанном его образе. Единственный подлинный бог теософов — это косми­ческая эволюция, и свою теософическую правду, свой «гнозис» черпают они из природы — из магии и науки, — а не из Духа и духовной жизни.

Безбожная самонадеянность теософских идей возмущает верую­щую христианскую душу, особенно когда она выражает себя так отталкивающе прямолинейно и грубо, как в строчках Вашего письма! Есть что-то очень детское и в то же время мучительно постыдное в духовной невежественности Ваших восклицании: «По­чему христианская вера не примиряется.......?», «Ведь так понят­но.....!», «Чем может противоречить кармический закон христиан­ству?» Ну конечно, ... с того момента, как Вам, дорогая Л. Я., все стало «так понятно!», как же может еще оставаться что-то не так!?! Вы вслед за теософами, ничтоже сумняшеся, задали Господу Богу ряд прямых вопросов и, не получив на них ответы, которые показались бы Вам удовлетворительными, Вы решили предаться свободной и увлекательной импровизации на детский лад тех древ­них времен, когда человек еще не вполне сознавал себя, когда он еще только искал себя, медленно пробуждаясь от обморока грехо­падения на дне истории, когда не являлся еще Бог миру в Бого-Человеческом образе, когда мир еще не был одухотворен Искупи­тельной Жертвой и Радостной Вестью о Воскресении.

Веровать надо, дорогая Л. Я.,  ... веровать! Да только веровать

трудно слабым душам. Уж лучше как-нибудь извернуться, чтобы Бога через науку уяснить, через явное подглядеть, ... через закон «что посеешь, то пожнешь», т. е. как-нибудь вразумительно,  ... разумно, чтобы без тайны, без чуда. Трудней всего верить в чудо, ...  трудней всего  божественную тайну любить.  Любит подлинно одна лишь вера. Безверное же слабодушие вечно пытается проверить,  заглянуть,   раскопать,   а главное,  безверие не любит  того, кого Богом своим называет. Оно не в силах любить, потому что

мучимо недоверием.

Так Вы полагаете, что Бог «не мог допустить брак в своем Творчестве»? Т. е. калеку, идиота и урода Вы пробуете осмыслить в аспекте божественного творчества!? Мало же в Вас, дорогая Л. Я., христианской совести! Кот, можно сказать, больше бы наплакал! И вот что я скажу Вам: если Вы хотите, чтобы осталась жива Ниша связь с христианством, чтобы не превратились в пустую формальность портреты христианской святой и благочестивого стар­ца на Вашем столе, опамятуйтесь!!! Перечтите с начала Священные Книги Библии и вспомните, что Бог сотворил мир райский и райского человека. Вспомните, что человек согрешил против Завета Божия и тем вовлек не себя только, но и весь мир в страшную  пропасть богоотпадения. Используйте резервы Вашего воображения и постарайтесь представить себе во всей устрашающей грандиоз­ности грехопадение человека и богоотпадение мира. Вспомните — а Священные книги напомнят Вам, — что грехопадение не содер­жалось в плане Творения, что Божьею волей был поставлен завет на пути человека ко греху. Осознайте, что богоотпадение мира и твари есть не Божий Замысел, а поругание Божьего Замысла человеческой свободой и происком врага человеческого, ... не Тво­рение, но болезнь Творения, небожественное состояние божьего мира.

Осознайте до отрезвления, что богоотпадение есть болезнь, и пусть весь мир, ... весь этот свет, не слишком белый, предстанет Вам, как мир больной, как зараженный тленом, как инфициро­ванный смертью. И пусть станет Вам, дорогая Л. Я., до глубины 64 души понятно, что не Бог, а человек виновен в смертности мира, ибо это человеческий грех, человеческое падение отлучило мир и всю природу, «и в поле каждую былинку, и в небе каждую звезду», от нетленного в Боге бытия. Не Бог, а человек повинен в том, что родятся от него идиоты и уроды. Это мы повинны в том, что смертной стала плоть мира, что она подверглась боли, страданиям, тлену. Пусть дойдет до Вас стыдная недостойность Ваших попыток найти виновного в Боге, а потом Его же и оправдывать, возлагая ответственность на всесильную карму: «Значит только прошлые жизни могли родить идиота, калеку, урода и поселить в опреде­ленном месте и семье для исправления кармы*. Христианский Бог, Бог Любви и Прощения, Бог Воскресения и Жертвы, не ввергнет душу человеческую в ад, даже отдаленно напоминающий вечный ад кармических перевоплощений, ибо время исправления, уточнения и усовершенствования души в кармической идее есть истинно дурная бесконечность адских скитаний в этом болеющем смертью мире. Надо иметь веру, настоящую веру, чтобы принять трагизм жизни как свою ответственность, как часть всеобщей вины, чтобы встать на путь искупления и надежды, ... надежды на то, что Любовь Господня и Чудо, Бй подвластное, доделает то, что нам самим, по слабости сил наших, уже будет невозможно. Вера может дать это мужество, ибо вера дает такие силы, каких не стяжать Вам со всеми теософскими проектами, обоснованиями и объяснениями.

Опомнитесь, дорогая Л. Я.! Опомнитесь и покайтесь! Не мудр­ствуйте лукаво о мировой трагедии и трагизме жизни, примите это как искупительную тяготу, примите по-христиански, с муже­ством и верой! Вы, так мудро и сострадательно любящая всех, потому что все без исключения несчастны в этом мире, — поймите, что это не кто-то рождает идиотов и уродов, ... а мы — я и Вы, все мы — рождаем уродство и боль мира, что эта наша с Вами, вернее, и наша с Вами вина, ... что не отдельные люди, но вся жизнь, вся тварь и вся природа страдает и стенает в искупительной муке. Поймите и примите это как последствие человеческой вины. Уповайте на Бога, не ищите исповедать пути Господни теософскими толкованиями.

Вы восклицаете: «Иначе мне приходится плохо думать о Боге». Я слышу в этом невольный Ваш ужас, и я всей душой приветствую в Вас это содрогание, ибо плохо думать о Боге — это означает ловить за язык Священное Писание, это означает истерическим аффектом востребовать с Бога ответственности за свою греховность, за неспособность просветлить свои бушующие первоэмоции духов­ным светом, льющимся из Священных книг, данных человеку во вразумление.

Плохо думать о Боге — это значит находиться в глубочайшем духовном недоразумении. Это значит думать, что Бог ответственен за смертный «порядок» мира сего. Это значит задавать Ему без­умный вопрос: «Господи, зачем сотворил Ты это?» Но нет и не может быть ничего поверхностней и богохульней такого вопроса. Такой вопрос еще терпим в устах неверующего, но совсем нестерпим в устах человека, к христианству душой прильнувшего и день свой начинающего и кончающего разговорами с христианской велико­мученицей. Да, дорогая Л. Я., — в Ваших устах такой вопрос духовно нестерпим, ибо кто к христианским святым душу свою обращает, тот, стало быть, и христианскому Богу молится, а кто христианскому Богу молится, тот и христианские Священные книги читает. Читает да думает, ... и если думает, то и смысл этих книг до него дойти должен. Смысл же христианских Священных книг раскрывает перед нами великие дела Божьего Творения и «великое» дело человеческого грехопадения. Из Священных книг узнает вся­кий, кто истинно христианин в помыслах и духовном своем намерении, что лишь после соблазнения человека змием и грехопа­дения его сказал Бог человеку: «проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей. Терние и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевой травой. В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишься». И жене человеческой Бог сказал: «Умножая умножу скорбь твою в бере­менности твоей; в болезни будешь рожать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобой» (Быт III, 16-19). Лишь после того как свободно поддался человек змиеву наущению, лишь после того как пал он, нарушив Божий Завет, т. e. лишь после того как волей своей надругался он над дарованным ему Раем и самим Замыслом Божьим, — лишь тогда прозвучали слова о поте лица, рождении в муках и возвращении в прах того, Что взято от праха. И изгнание из Рая случилось после того как человек злоупотребил присущей ему свободой. Изгнание из Рая было счастливым решением Бога, ибо уберегло человека хотя бы от вкушения плодов древа жизни, когда бы сделался он не только падшим, но падшим навеки, непоправимо, ... безысходно. «И сказал Господь Бог: вот Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от древа жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят». (Быт III, 22-23) Так обстоят отношения богочоловеческие для христиан, и тут впору не о Господе Боге «плохо думать», а своим грехом мучиться, ужасаться глубине падения человеческого, хотя и помнить, что Воскресением Христовым дарована человеку надежда на Преображение и возвращение к Отцу. Мучиться, ужасаться, помнить, надеяться! Одним словом, BEРИТЬ!!!

Радуюсь, дорогая Л. Я., что религиозная совесть ваша не со­вершенно затемнена теософическими аффектами. Радуюсь, читая Ваши слова: «Я понимаю, что моя житейская справедливость или мое нравственное понимание этих вопросов лежит не в плоскости небесных решений». В отношении же Вашего упования, что Творец увидит Вашу веру и простит Вас, хочу сказать вам вот что. Я верую и уверен, что Творец способен простить любого, даже самого пос­леднего, самого великого из грешников, если тот всей глубиной души своей, всей искренностью порывания обратит себя к Творцу, прославит Имя Его, узнает себя сущим в руце Господней, положится не на ограниченный и слабый свой ум, а на обетования Господни и на беззаветность веры в Господа Отца, Сына и Духа Святого. Не расчетами разума перетолковывать веру, а верой поверять разумение свое, — это путь к Прощению Всевышнему, ибо и разу­мение дано человеку для высшего назначения, для сознательного исповедания веры, для осознанного избежания соблазнов: и со­блазнов разума, и соблазнов души, и соблазнов плоти. Бог есть Любовь, Замысел Божий был Замысел о Любви и желает Господь Бог любви. Любовь же живет в вере, а вера стоит на всех чело­веческих основаниях — духовном, душевном, разумном, — до тех пор, пока одно из оснований не подвергается соблазну и не начинает шататься, зыбля фундамент веры, а часто и вовсе обрушивая ее здание, так что остается лишь часть, обломок, руина. Руина же веры означает руину человека. Страшитесь стать ж ртвой соблаз­ненного разума, ибо по всему Вашему настроению видно, что боговдохновенный разум, разум о Боге и в Боге, Вас бесит, а соблазненный рационалистическим бредом разум притягивает.

Здесь мы с Вами, дорогая Л. Я., подошли к очень важному и 65 трудному рубежу Вашего письма. Есть в письме Вашем строчки с большой страстностью и откровенностью выражающие Ваше от­ношение к разуму. Строчки эти, к сожалению, полны нескрыва­емого раздражения, даже ненависти,...они дышат темной энергией, и я не могу оставить их без должного внимания и ответа. Дело даже не столько в том, что Вас раздражает «мой хваленый интел­лект», хотя и это неверно, дело в том, что Вы действительно впадаете в ярость перед боговдохновенным разумом. Я уже гово­рил, что страстность Ваша очень импульсивна и непоследователь­на, Вы искренни и смятенны, Вами двигают могучие и спонтан­ные первочувства. Если б Вы, дорогая Л. Я., только оставались в мире чувств и простых религиозных переживаний, то в этом еще мало было бы дурного. Но уже очень дурно, если Вы пытаетесь с  этими  могучими  и  нерасчлененными  первочувствами  войти  в мир софийный, в мир философии, любомудрия. В мудрый мир и входить надо с чувствами добрыми и мыслями чуткими. Вы же — будьте мужественны перед правдой — вламываетесь в софийный мир не чуткостью, а дикостью, ... необузданностью нетерпеливых потребностей. Вы желаете в мире мудрости получить ответы, приемлемые для дикости, но мудрость бессильна перед дикостью, как дикость  не  вменяема мудростью.  И вот дверь,  к которой Вы пришли  за  скорыми  и  простыми  ответами,  становится  для  Вас стеной непроходимой, о которую Вы бьетесь со всей присущей Вам страстностью,  ... бьетесь уже с раздражением, уже с ненавистью проклятием уму, пути которого оказались для Вас непосильно крутыми.  Чувствуя свое бессилие,  Вы хотите вовсе уничтожить и   умственную   жизнь,   торопитесь   объявить   ее   и   плоды   ее ненужными, даже порочными. Вы готовы обвинять меня в панининтеллектуализме   («твой  хваленый  интеллект»!),   как   будто   бы  я когда-нибудь утверждал примат разума в богосознании и богопостижении,   как  будто не  я всегда говорю о  пределах ума,  о его различительной и упорядочивающей роли в опровержение любых утверждений умственного всевластия, как будто бы Вы не читали мoeгo «Анти-Кришнамурти», где я именно разум ставлю на подобающее ему и отнюдь не первое место в полемике с Кришнамурти, который как раз уверен, что можно силой ума ампутировать беспокойное и проблематическое в человеческих глубинах: устранить прошлое, избавиться от беспокойства о будущем, уничтожить страх смерти и тому подобное.  Однако ни Кришнамурти, которого Вы  читаете, ни теософия, с ее вульгарными упрощениями индийской мудрости, в которых Вам так уютно, не вызывают у Вас протеста. Зато  Вы  очень энергично изобретаете  себе  врага в лице   «моего хваленого интеллекта». А теперь я скажу Вам, почему это происходит!

Вы, дорогая Л. Я., боитесь настоящей умственной силы, она вызывает в Вас панику светобоязни, как нечто такое, что может заглянуть в Вас глубже, чем Вам самой того бы хотелось. Правда и том, что Вы вовсе не ищете просветления Божьим разумом, Вы инстинктивно чувствуете, что в его свете Вы встанете перед во­просами столь решительными и крайними, на которые у Вас не имеется прямых или хотя бы мужественно честных ответов. Куда ближе, да и куда больше по силам Вам умствование поверхностных уровней, логизирование на основе «житейской справедливости», о которой, правда, Вы подозреваете, что она все-таки не находится «в плоскости небесных решений». Что-то подсказывает Вам, что пера и воля Ваша может оказаться не пшеничной, а плевельной. Но   перевешивает   в   Вас  бессилие   и   страх   перед  просветляющей силой разума. Да и теософские легенды так хорошо оправдывают Бога, так удобно разъясняют нам Его «непогрешимую» кармическую  справедливость!  Ниже  я  покажу Вам,  дорогая Л. Я.,  чего стоят умствования «великой матери» всех теософов Блаватской.

Примечательно, что испытывая такую неприязнь к интеллекту. Вы все-таки не можете отказаться от рассуждений. Вот Ваши слова: «Я также понимаю, что для разрешения таких проблем требуется больше, чем логика, и что наших земных возможностей (недоумки) не хватит, чтобы прикоснуться к тайне Вселенной, и тут нужна вера». Обратите внимание, как хаотически перемешано здесь несочетаемое. С одной стороны, Вы понимаете, что для «решения проблем» божественной справедливости и перспектив вечной жизни человека одной логики мало. С другой стороны, в скобки Вы выносите все же слово «недоумки», указывая тем самым, что хоть логики и мало для решения проблем, но решать их надо силами ума, только куда большими, чем самые могучие челове­ческие силы. Далее Вы совершенно очевидно смешиваете божественную тайну с тайной Вселенной. Это теософская зараза, она сразу видна. Для теософии нет Бога. Его заменяет космос. Но для христиан, а Вы ведь мыслите себя пока еще в лоне христианства (?), Бог не есть космос, не есть вселенная, но есть Творец вселенной. Вселенная же есть природа, ибо природа, натура — это не одна только земля со всем, что в ней и на ней, но и вселенная, та самая «бездна, звезд полна», где «звездам числа нет, бездне дна». Мироздание Господь Бог творил и продолжает творить Волею своей. Вселенная в Боге, а не Бог во вселенной. Такова духовная основа христианства. Оно теоцентрично. Однако отнесемся вновь к Вашим строкам. Сначала Вы презрительно бросаете словечко «хваленый интеллект», а вслед за тем почему-то заговариваете о логике. Дорогая Л. Я., с чего это Вы взяли, что интеллект есть логика? В действительно сильном интеллекте логика играет второстепенную и подчиненную роль. Она есть грубый инструмент, дающий ре­зультаты лишь в простых случаях. Высокие постижения, тем более религиозные истины, вообще не возникают логически, хотя и предносятся сознанию, организованные умственной силой. Кто этой силой не обладает, тот если и сможет пережить религиозное от­кровение, то не сможет его выразить на сознательном уровне, а встретив в философской формуле, не узнает, ... не сможет опознать как образ живой реальности. Такие люди есть, их даже большин­ство, но недостаток интеллектуальной силы и, как следствие этого, неспособность к развитой и углубленной умственной жизни есть не достоинство их, а недостаток, их проблема. Зная эту свою слабость, такие люди могут уменьшить ее скромностью и ненавя­зыванием себя софийному миру. Религиозное откровение возможно на очень разных уровнях.  Главное тут не ошибиться этажом, а если уж ошибся, то сумей мужественно признать ошибку и вернись на  свой этаж.  С Вами же происходит неладное,  потому что Вы пытаетесь утвердить себя на этаже, Вам недоступном, или, лучше будет сказать, в области, Вам несвойственной. И Вам приходится опускать, принижать до себя то, до чего Вы не в силах дотянуться.

Ну конечно, удобней всего одним словом (недоумки!) уравнять всex с собой и успокоиться на всенедоступности, а отсюда и общененужности умственных усилий, умственной жизни. Будем постигать божественную проблематику животом! Он ведь такие мощные импульсы дает, ... такие понятные! Он, к примеру, для большей ясности может довести любовь к жизни «до истерики, до судорог». Но оставляя пока в стороне животный характер импульсов, мне хочется спросить у Вас, дорогая Л. Я., чьих это «наших земных способностей не хватит, чтобы прикоснуться к тайне...»? Кого это Вы торопитесь объединить с собою под общим диагнозом  «недо­умки»:   Платона?   Св.   Апостола  Павла?   Блаженного  Августина? Кьеркегора? Достоевского? Владимира Соловьева или Якоба Бёме? Нельзя  войти   в   божественную  тайну,   как   в   бельевой  шкаф,   ... Нельзя исчерпать неисчерпаемое, нельзя охватить то, что больше нас,  ... но прикасаться к тайне божественного, входить в Бога и жить в нем божественной жизнью не только дано, а даже должно человеку,   и  он  делает  это  на  протяжении  всей  своей  духовной истории силой данных ему божественных качеств свободы и твор­чества, возделыванием посылаемых ему божьих даров, в том числе и дара умственной силы.

Что подразумеваете Вы, когда говорите:  «Потерять себя трудно даже самым продвинутым...»,—что трудно избавиться от умст­венного высокомерия, от обрезающей крылья иллюзии всезнания? Так должен Вам сказать, что Вы не тех принимаете за продвинутых. Мне кажется, Вы и себя-то желаете как можно скорей и «дальше» продвинуть.  Потому и читаете так много вздорного и мусорного без разбору. Но не продвигаетесь Вы, дорогая Л. Я.! Не продви­нетесь, а удаляетесь, уклоняетесь от веры под тяготой различных учений,   которыми   Вам  так   хочется  дополнить  христианство,   с которыми Вы так страстно желаете христианскую веру  «прими­рить».   Чем  больше   Вы   зарываетесь   в  бездуховный   мусор,   тем безнадежней Ваша ситуация, ... тем труднее Вам отыскать истину. Отказаться же от умственной надменности эго ради веры (ведь Вы именно это хотели сказать!?!) как раз легче уму более высокому. Он меньше склонен к растерянности в поверхностном и пестром, больше способен к самообузданию и глубокому сосредоточению на избранном. Такой ум сильней в смирении именно потому, что он больше,  зорче,  именно потому, что ему отчетливей видны собственные границы, как и границы интеллекта вообще, ... его орли­ному взору доступны горизонты духовных интуиции (не животных импульсов!) — одним словом, ему видно и понятно все то, чего не видит ум слабый, короткий, тот самый ум, который Вы правильно определили недоумком. Ведь это ребенок-недоросток только может почитать себя самым-самым. Это только ум-недоумок может иметь проблемы со смирением перед вещами, уму запредельными.

Уверяю Вас, что даже мне с моим «хваленым интеллектом» гораздо легче смирять умственные мои претензии перед могуще­ством Откровения, чем Вам, так искренно сокрушающейся о не­сообразительности христианства, которое до сих пор «не прими­ряется с законом Кармы, перевоплощения», хотя наиболее про­двинутым «так понятно, что за одну жизнь невозможно...»

Веруйте в тайну, если можете, и Вам станет легче на путях умственного смирения, чем в теософских лабиринтах распутываний, объяснений и эволюционных оправданий справедливости Господ­ней. Если Вы, дорогая Л. Я., еще сохранили (или вообще имели?!?!) некоторый душевный трепет перед Именем Христа, перед Распя­тием Его и Воскресением Его, опамятуйтесь на путях Ваших, вернитесь к Слову Божию как символу веры, а не как к научно-фантастическому проекту, который Вам не вполне понятен и требует теософских толкований.

Откройте Книгу Бытия и прочитайте там: «И сотворил Бот человека по Образу Своему, по Образу Божию сотворил его; муж чину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, (и над зверями,) и над птицами небесными, (и над всяким скотом, и над всею землей,) и над всяким животным, пресмыкающимся по земле. ... И стало так. И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт I, 27-28, 31).

Желаю Вам искренне счастья веры! Идите от веры к осмыслению, ибо никогда ни из какого земного и рассудочного размышления не придете Вы к вере.

66 Веруйте, что создал Бог и стало так, и было это хорошо весьма. Тогда у Вас не будет недоразумений с боговдохновенными речами Николая Бердяева, которого в приступе профанного раздражения Вы готовы не любить, ... даже ненавидеть готовы. То, что Вас возмущает его мысль о человеке, который выше космоса, — сви­детельствует лишь о земной Вашей мудрости, о земных соизмере­ниях. Вы не в Боге, Вы в материи мира — во власти материального страха и трепета перед угрозой размеров, расстояний и чисел. Для Вас, земной и скованной земным притяжением, только то властвует, что физически больше, протяженней, тяжелей. Но в стихах из книги Бытия, которые привел я Вам только что, сказано ясно и без обиняков, что Бог отдал природу во власть человеческую. Христианство антропоцентрично в отношениях человек—природа, человек—космос, как оно теоцентрично в отношениях Бог—человек, Творец—творение. Бердяев абсолютно прав, и правда его — высочайшая христианская правда. Ваше возмущенное восклицание:  «...но стоять выше космоса!!! Я не хочу этого слышать» — есть только выражение квадратной материалистичности Вашего детского взгляда. Вы боретесь с невозможностью поставить маленький предмет, человека, выше громадного предмета, космоса. Вам никак не уместить большой физический объем космоса в маленький физи­ческий объем человека. Вы и не пытаетесь увидеть это духовным взором. Вы, я подозреваю, даже не знаете, что смотреть надо духовным взором, что надо научиться видеть глазами духа. А меж­ду тем Вам ведомо духовное переживание космоса! Когда-то в одном из Ваших писем ко мне Вы горячо говорили о своей любви всему миру, ко всей природе, и приводили мне в разъяснение своих чувств стихи: «Благословляю вас леса, долины, нивы, горы, долы...». Вы взывали ко мне с увещеванием услышать гигантский веобъемлющий смысл слов «и в поле каждую былинку, и в небе каждую звезду». Теперь я возвращаю Вам Ваши давние страстные слова и страстные чувства как доказательство правоты Бердяева. Вы, дорогая Л. Я., способны любить всю природу, все мироздание, весь космос в едином порыве, в едином объятии лишь потому, что Вы — человек, царь природы, единственное создание Господне, по Образу Божественному созданное, способное в духовном раскрытии принять в себя единым вдохом все миры, все галактики — и те, что видны в телескопы, и те, что лишь известны в их расчетном положении среди космических далей.  Вам  одной дано духовное прозрение вселенной, осознание ее, схватывание единой страстью, молнией единого помысла. Вы и только Вы, человек, стоите над космосом, владеете им духовной властью, своим неравнодушием, своими страстями, своей жаждой вместить и способностью вмещать. Ничто, кроме Вас, в мироздании не способно схватить в духовном раскрытии, объединить духовной властью все существа природы, нею тварь земную,  беззащитную и страждущую,  или все миры, молчащие и вращающиеся в бессознательности своей, ... взрываю­щиеся, гибнущие и сгущающиеся вновь из распыленных туман­ностей.

Когда поет певец свои вещие стихи: «...и всю природу в объятья заключить», — он одному Богу лишь обратить может эту страстную речь, ибо он единственный, кроме Бога, во всем Творении, который знает, что он есть, что есть Творение, которому он наречен царем, и есть Творец, который таинственно и ближайше присутствует в каждой крупице Творения, во всякой былинке поля и в каждой небесной звезде. Человек больше космоса, он выше космоса, ибо он может сознать космос, любить космос или убить космос. Природу он уже убивает, трагически подтверждая свое величие, свое превосходство над ней, свою ответственность за нее как более слабую и хрупкую.

Человеку даровано духовное поле и экзистенция в этом духовном поле. Человеку дана поистине божественная способность расширять это духовное поле, проницая экзистенциально, т. е. самим существованием своим, все более отдаленные горизонты Творения, приемля  в  себя  и  сами горизонты,  и всю  их недостигаемость  физическую. Человек может духом достигнуть физически недостижимого и   постигнуть   интеллектуально   непостижимое.   Все   современные «философические»   дискурсы  о  неразумности человека есть лини, реакция переутомления интеллектуализмом, резиньяция очень паи птах  духом людей.  Дух  живит ум! Давая веру,  он дает силу  и зоркость предельных постижений. Дух есть основание человеческое и духовно человек больше космоса, выше.

Иисус Христос искупил человека от греха его. Значит ли это, что человек ныне безгрешен? Нет,  ... еще грядет последний Cyд Божий, но Христова искупительная жертва означает, что отемненная грехопадением душа мира через Него вновь повенчана с Духом Святым, Духом Божьим, повенчана через Человека, которому одному не по роду земли, но по Образу Своему вдохнул Господь дыхание жизни. И значит через Христа Богочеловека одухотворен и человек. Ему возвращена надежда на богочеловечность, ему искупительно дарована возможность богочеловечества, возможность возвращении к Богу из пропасти богоотпадения.

И ему, человеку, дано не себя только, но весь мир, всю природу, всю тварь, все мироздание извести из тьмы, освободить из узилища греховной плоти. Это потому и возможно, что человек Духом выше и больше космоса, сильнее его. Только Господь Бог больше человека духовно, ибо Господь Бог и есть Сам Дух, Бесконечный, Всеблагий и Творческий! Творческий дух человека мал перед Духом Творца, но по отчеству это дух Божий и единственное прямое духновение Господне во всей вселенной. Вот почему человек-дух меньше и ниже Бога-Духа, но больше и выше космоса, иными словами, выше всего в Божьем Творении. Святым, т. е. Божьим Духом сотворен был Адам и Святым Духом зачат был новый Адам. Богочеловек и Спаситель мира Иисус Христос. В человеке обитает частица Духа Господня и потому, как дух, человек выше космоса.

Зову  Вас  еще раз,  дорогая  Л.  Я.,   идти к  христианскому Откровению.   Только   так   постигнете   Вы  подлинный  человеческий масштаб.

67 Теперь о Вашем заявлении:  «Я не хочу этого слышать!!!»  Сли вами своими Вы лишь утверждаете свое право на аффект, которое у Вас  никто  и  не отнимает.  Если  Вам желательно двигаться  и своих пониманиях средствами аффекта, то никто не может Вам в этом воспрепятствовать. Однако не посетуйте, если некто остановит Вас, а то и пресечет, когда Вы, с единственным «достоинством» Вашей бурной аффективности, без отчетливости в знаниях и без достаточной проницательности ума «храбро» вступите в область умозаключений. И вот Вам сразу пример! Вы открыто, почти сла­дострастно изъясняетесь в ненависти к Николаю Бердяеву за то, что он считает оккультизм и теософию не духовными, а душевными и магичными. В протест восклицаете Вы: «Вся теософия — это чистый Дух, ... очень стерильный. А христианство с запашком душевненьким (субъективное мое восприятие)». Сильно сказано для субъективного восприятия. Это скорей смахивает на увесистую пощечину, чем на субъективное восприятие. Однако — позже о «душевненьком запашке христианства», ... а теперь давайте по­смотрим, что стоит за Вашим громким «вся теософия — это чистый Дух». 68 Давайте вместе разберемся, что характеризует Дух, а что —магию. Тогда и понятно нам станет, насколько мотивирована Ваша атака на бердяевские умозаключения. Увы, дорогая Л. Я., как ни противно Вам должно быть, но по воле ли, или против воли Вы вступили в зону того самого «хваленого интеллекта», который алчет прояснения.

Итак, говорите Вы:  «теософия — это чистый Дух». На первых порах   радует   уже   то,   что   Вы   видите   принципиальную  разницу ««жду духом и не-духом, иначе зачем бы Вам понадобилось гово­рить «чистый Дух». Если он чистый, то чистый от чего-то, что к нему никакого отношения не имеет.  Я помогу Вам:  одна из основных   определяющих   особенностей   Духа — его   противополож­ность материи. Он не исходит ни из чего, что есть материя, ... не порождается и не пожирается материей. И это без обиняков означает, что Дух не от мира сего, ... не от природы, ... не от космоса, ибо  мир сей,  природа,  космос материальны в своем актуальном состоянии.  Дух  от мира иного,  он сам есть мир иной.  Сходя в этот мир, Дух может придать чему-то в нем качество духовности, самим   своим   присутствием   одухотворить   это   что-то,   повлечь   за собой прочь от материального мира, где он только мучается. Дух не хочет длить, а тем более, упрочивать материальный мир, на­оборот, Духу свойственно стремление к принятию в себя и преображению в себе мира материи, который переживается Духом, как его,   Духа,   окаменение,   отвердение   и,   наконец,   омертвение  под действием  катастрофических   последствий  грехопадения.   Дух   не есть дух природы, природа не знает Духа, она знает духов, которые суть силы природы. Дух может действовать на природу как нис­ходящее и одухотворяющее,  духи же природных сил действуют только в самой природе, в лоне ее, они есть сама природа и не относятся к ней, как единое высшее, способное оплодотворить и преобразить всю природу в ее целости. Духи природы — это слу­жебные ее силы, в то время как Дух есть внеприродное и сверхприродное.   Духи   природы  действуют  природно,   как  материя  в материи,   даже  если  это  и  высшие  уровни  материального,   как, например, психическое. Дух же не действует никаким материальным способом, он неприроден и действует на природу неприродно духовно. Духи природы, которые есть силы природы, своим действием,   активизацией,   проявлением   продолжают   и   усиливаю! жизнь   природы,   т.   е.   утверждают  материальное   существование мира. Дух же, действуя на природу духовно, может лишь уменьшать природную активность,  понижать накал материального существования. В пределе же Дух стремится к полному одухотворению,   т.   е.   преображению  всей  жизни  материи   в   жизнь  Духа. Суммируя, можно сказать так: Дух есть мир иной, противоположный  этому материальному миру.  Он  изъявляет себя  не духами природы, которые есть духи мира сего, а явлением Божьего Духа, духовной энергии, ничего общего с материей природы не имеющей. Из  Божественного  источника  истекающей,   чудесной  по  сути   и проявлению и устремляющейся обратно в Божество вместе с захваченным и преображенным ею элементом этого мира.

Дух эфирен и свободен. Мир духовный есть мир свободы, и потому то, что преображено Духом, — свободно. Что испытаем касание Духа, тому дано было пережить несравненное чувство свободы.

Природа  же,   космос,   весь  мир  в  его   актуальном  состоянии определяется и управляется не Духом и свободой, а материей и необходимостью. Необходимость — такое же основополагающее качество   материи,   как   свобода — основоположное   качество   Духа. Здесь мы подходим к  моменту решающего,  категорического не сходства, противоположности, а я бы сказал, пропасти, лежащей между духовностью и магизмом. Магическое есть то, что овладевает силами природы, что заклинает и вызывает духов природы, духом материи.  Тут и колдовство, и заклинания, и заговоры, — одним словом, самые разные физические и психические усилия, напрягаемые   для   того,   чтобы   овладеть   природными   силами,   силами материи и материальной жизни, а потом либо направить эти силы на упрочение материального существования,  либо,  наоборот,  использовать их для зла, для враждебного действия в материальном существовании. Здесь все происходит в природе, духи заклинаются и вызываются, но они заклинаются природой, т. е. материально: обрядами колдовства или вхождением в особо напряженные психические  самопогружения  или  трансовые  самоисступления,  что есть также природное,  материальное, ибо психическое связано с материей и  подчиняется  необходимостям материи,  даже если  и умеет ими пользоваться.  Пусть Вас,  дорогая Л. Я., не вводит в возмущение (на которое Вы так скоры!) эта, казалось бы, нелепица: подчинение необходимостям при умении ими пользоваться. Только в границах материального мира, только внутри природы, внутри актуального мироздания подчинение необходимости и овладение Необходимостью выступает в качестве противоположных полюсов: необходимости и «свободы». Природа, ... мироздание, материя не знает свободы, ибо сам по себе актуализм мира есть падшесть, греховность, богоотпадение, т. е. именно падение из мира духовной свободы в мир природной необходимости. Я говорю природной, ибо по греху человеческому и природой, и всем космосом, всем творением овладела материя с неизбежным своим качеством не­обходимости. Материалисты, мир Духа и свободы отрицающие, потому и вынуждены были признать «свободой» осознанную необ­ходимость. Для природы, для материального мира и материального космоса нет свободы от необходимости, а есть только «свобода» познания необходимости, «свобода» познания ее условий и «свобода» движений внутри необходимости. Так магия может навести порчу, вылечить болезнь, т. е. ей доступна игра необходимостью, но как бы ни были прихотливы и впечатляющи магические подвижки необходимости, отменить необходимость магия не властна. Магия может, самое большее, дать смерть. Но смерть и так уже имеется внутри необходимости, как ее альфа и омега, как ее верховное и неотменимое явление. Дать смерть — это и есть остаться внутри необходимости, внутри природы, внутри материи, И сколько бы ни кичились своей властью великие маги, их власть есть лишь пышно разукрашенный ритуал служения необходимости.

Подлинная же свобода, та свобода, которая отменяет необхо­димость, которая одна способна попрать смерть, есть свобода Духа. Дух дарует жизнь, побеждает смерть чудесной силой Воскресения. Дух разрывает круг необходимости, лишает материю падшей при­роды ее устрашающего всевластия. Дух освобождает из плена смертного времени природы, выводя в вечность. Даже в этом мире, подлежащем материальной необходимости, есть принадлежащее вечности, и над таковым время безвластно. Духовноживое в нас всякий миг нашей жизни актуально, теперешне, как будто и не прошли времена.

В отличие от магического, идущего путем природы и борюще­еся с миром материи внутри самой материи, т. е. материально, духовное достигается только духовно, оно никогда не происходит и не снисходит в силу каких-либо материальных причин: ни физи­ческих, ни психических. Духовное стяжается духом, который живет в вере. Усилием веры крепнет духовная сила, ибо Дух в Боге, и веруя в Бога, умножаешь в себе духовные силы, стяжаешь дары Духа, а через них все больше входишь в духовный мир, высвобождаясь из-под гнета природной необходимости. Духом исходишь из необходимости природы, магией же, наоборот, закрепляешь себя в природе, над которой необходимость имеет силу закона.

69    И   теперь   я спрашиваю Вас, дорогая JI. Я., о каком духе. ли еще чистом,  стерильном, Вы говорите в связи с теософией, когда она ничего не хочет дать человеку духовно, т. е. чудесно, ... когда она на громадный амбарный замок запирает человека в кармическом законе.  В теософическом пути перевоплощения человек поставлен  перед  бездушными весами природной   «справедливости», где жнется только то, что посеяно, где нет силы, которая могла бы чудом, любовью, прощением дать  «незаслуженное»,  где нет и следа мира иного, мира духовного, откуда могло бы прийти нечто иное, непохожее на этот мир, — какая-то другая правильность, неправильная и непостижимая для этого мира. Дух есть мир иной, и в теософии нету Духа, в ней нет мира иного. Теософия ничему не верит, кроме того, что объяснимо логикой мира сего, его «справедливостью». Именно это и воплощено в законе Кармы, диктующем дурную бесконечность перевоплощений. То, что может произойти, усовершенствоваться, измениться, должно произойти здесь, в  этом  мире.   Сам  переход  души  в  мир  иной  определяется  не Божественной Волей,  не чудом Духа Святого,  а исчерпанностью кармической судьбы.   Т.  е.  там,  где витает Дух,  ничего решено быть не может.  Все должно решиться здесь.  Все происходит по кармическому закону,  все по необходимости,  ничто не свободно, т. е.  не духовно, ибо только Дух свободен, только он разрывает неизбежности законов. Дух вне закона,  как вне закона свобода Теософский «дух» есть дух скованный, порабощенный, смороженный. Он действительно стерилен в смысле стерилизованности природной необходимостью или, как толкуют это теософы, космической эволюцией, в которой способом долгих перевоплощений исполняет себя самодовлеющий и неотвратимый закон великой Кармы. Пласты  и  слои  теософии,   множественные  воплощения  и  дробящиеся оболочки тел есть духи, но это духи природы, духи и силы материи. И душу человеческую, которой самим Господом даровано неповторимое и неотторжимое лицо, теософия сделала бесприютным духом скитальцем.   Его   бесконечно   гонит   кругами   усовершенствования недреманный и непреоборимый кармический закон. Бердяев абсо­лютно  прав — теософия  магична.  Теософы — это  шаманы-толко­ватели и заклинатели космических духов. Лишившие себя Духа Господня,   который  через  веру  стяжается,   они  обрекли  душу  на скитание среди духов природы, которые есть в действительности демоны падшего космоса. И демоны эти жестоки. Суля в неопределенном  и страшно отдаленном будущем избавление от карми­ческого ярма, духи теософии с палаческой беспощадностью часового механизма   водят   душу   человеческую   кругами   перевоплощений, страшней которых мало что придумает и разгоряченное воображе­ние апокалиптика,  ибо каждое новое перевоплощение души есть навсегда лица, потеря образа, а значит, и потеря лиц,  любимых. Что может быть страшней этого! Страшно читать 70 лукавые мудрствования Блаватской: «Интересно отметить, как самый язык намекает на скрытое значение слова: л и ч н о с т ь, л и ч и н а; это — та маска, под которой скрывается истинное действующее лицо (индивидуальность)...» «Как актер снимает грим и костюм одного действующего лица, чтобы облечься в новый костюм и появиться на театральных подмостках в новой роли, так и бессмертная индивидуальность облекается в новые личности...». Для христианина звучит совершенно бессовестной эта игра латинским по происхождению словом, которое не может уже во времена Христовы означать то, что означало в темные времена язычества, как ничто уже не может быть прежним, дохристовым после Христа. Это в добожеские времена, когда человек еще не знал в себе ничего, кроме природы, когда окружен он был одной природой, когда и сами боги были лишь олицетворением природных сил и стихий — бог огня, бог войны, богиня плодородия, бог смерти, бог сна и т. д., — это тогда природная индивидуальность человека была основой основ. Но уже в Ветхом Завете человек поставлен перед Богом, который не есть природа, который есть Творец природы и космоса. Уже в Аврааме просыпается личность. Не личина, не маска, прикрывающая индивидуальность, а новое качество, первое дыхание Духа, разворачивающее первый акт богочеловеческих отношений. Личность не маска, личность — духовный акт, восхож­дение. Личность — это то, что происходит с человеком, это очеловечивание. Личность творится человеком, этим она отличается от врожденных свойств индивидуальности. Личность не прикрывает маской индивидуальность, личность есть вступление человеческой индивидуальности в дух и преображение в духе. Индивидуальность не бессмертна, она как раз смертна, хотя и не так, как понимается смерть у теософов. Индивидуальность умирает в личности, рожде­ние преображается в творении, рожденное индивидуальным и вре­менным вбирается личным и вечным, ибо личность, творящая себя в Духе Господнем, творится на вечность. Все, что творится в Духе, наследует вечность. Временно же и смертно природное, рожденное. Личность зарождается в человеке с пробуждением богосознания, она творится в духовной ауре богочеловеческих отношений, она есть пробуждение человека к сознанию вечных духовных ценностей. Личность образована в человеке всегда настолько, насколько про­яснены его отношения с Богом. Личности глубокой религиозности есть наиболее совершившиеся личности; личности, открытые миру духовных ценностей, но не имеющие ясного постижения богоданности этих ценностей, стоят иерархически ниже. Еще ниже в иерархии сформированных личностей стоят люди душевные, доступные простым и добрым чувствам, знающие интуицией ценность любви, сострадания, умеющие жить в созерцании красоты мира. В этом типе человека личность лишь приготовляется к становлению, зарождается. Есть люди, у которых личность отсутствует. В таких людях наблюдается только индивидуальность, только врожденное, только смертное. Эти люди целиком обусловлены временем. В них ничто не имеет связи с Духом, ничто не ожидает вечности, ничто не предназначено вечности. И это значит, что богочеловеческие отношения здесь наиболее затруднены. Но если верить в Бога и подразумевать именно богочеловеческие отношения, а не некую кармическую закономерность исполнения программы самосовершенствования, тогда и решение этой трудной, непосильной для человека задачи возложить надо на Бога. Вам, дорогая Л. Я., нравится опираться на поговорки? Вот Вам поговорка: «Ни Бога надейся, а сам не плошай». Что «сам не плошай», оно понятно, ... о том вся этика человеческая взывает, но все-таки прежде всего «на Бога надейся»! Теософия — штука безбожная, и теософы по ментальности своей типичные безбожники. Бога у них за душой не имеется, а стало быть, и веровать им не во что. Там же, где не во что веровать, там непреодолим искус понять. Ум, как вода, заполняет всякое место, которое пусто, незаполнено. Потому и место уму есть почти всюду в мире. Ведь места мирские есть, по преимуществу, места пустые. Лишь свято место пусто не бывает! Свято же место святится Богом, святому месту вера светит! Там не бывает ни тьмы незнания, ни призрачных подсветок лукавого ума. Там вежество духовное царит, а ум свое достойно-место знает! «На Бога надейся», — это значит, дорогая Л. Я., что для Бога в Царстве Его нет невозможного!!! Это значит, что вечность Духа совершается в мгновение ока земного. Это значит, что жизни перевоплощений, измеренные земным умом и сроками земным», смешны духовной воле и духовной мощи Господа Нашего. И то, что намерили себе земными своими расчетами теософы, сгорает, как мусорная ветошь, перед Распятием Господним, с которого Спаситель говорит раскаявшему разбойнику: «ИСТИННО, ... ИСТИННО ГОВОРЮ ТЕБЕ, ЧТО ЕЩЕ СЕГОДНЯ БУДЕШЬ СО МНОЮ В РАЮ»!!! Я очень желаю Вам, дорогая Л. Я., просветляющего стыда в эту минуту, когда Вы читаете эти строчки. Пусть станет Вам нестерпимо стыдно за богохульственные Ваши сетования на то, что «христианство не примиряется с законом Кармы». Стыд придет! Он придет, если осталось в душе Вашей хоть единое зернышко надежды на Бога, любви к Богу, ибо что такое законы мира сего перед волей и творящей мощью Божества?! Нет, не личина, не маска — личность человеческая. Личность — это Лицо!!! Лицо богочеловека, т. е. существа с природной точки зрения уже сверхчеловеческого, хотя правильней сказать, что природный человек,   индивидуальность,  есть  еще недочеловек  с  точки  зрения личности, ... с высоты богочеловеческой. Человек есть в Замысле и он должен стать в личности.  Личность, лицо и есть осуществленный божий Замысел о человеке. Таков духовный взгляд. Взгляд же теософский,  взгляд безбожный и потому бездуховный, — это взгляд  на  личность  как  на  маску.   И  значит человечность есть майя, наваждение, обман, ибо человечность неотделима от личнос­ти, от лица. Человек, в котором не образовались хотя бы начатки личности, т. е. существо с одной индивидуальностью и лица человеческого не имеет. Такие люди чертами напоминают различных животных, хищников или травоядных, ... пресмыкающихся, пар­нокопытных, пернатых. Есть физиономии, а лиц нет. Если верить теософам,  то лицо, — печать духа на природном существе, с которой,   собственно,   и  начинается  человек, — есть  временность и поверхностность,   ...  нечто  такое,  что бесконечно сбрасывается и под чем кроется бессмертная и безликая природа. Что ж, вполне материалистическая концепция! Наш с Вами разговор не может исходить  из  взаимооспаривания  по  принципу:   правильно  это — неправильно то. Наш разговор еще продолжается только потому, дорогая Л. Я., что Вы обращаетесь к христианской великомученице Варваре и держите на своем столе портрет преподобного Серафима Саровского, а раз это так, то значит еще не кончена для Вас речь о христианстве,  о Спасителе,  о чуде Преображения и Радостной Вести  Воскресения,  возвещенного  миру у опустевшей  гробницы Христовой в утро третьего дня. Все, что я так пространно говорю, не жалея ни бумаги, ни Вашего времени, важно лишь постольку, поскольку  Вы  хотите  сохранить  и  упрочить  пути  свои  в   вере.  В ином случае нам с Вами и толковать было бы не о чем. Это последнее мое рассуждение о духовном и магическом нужно для того,  чтоб Вы поняли,  что и в делах духа необходимо большое умственное напряжение, чтобы умственной силой изобличить соблазн, если душа оказалась слаба и незаметно для себя подпала соблазну. Вы явно соблазнились теософическими «убедительностями». Вам импонирует, что и теософы говорят о духовности, при­числяют себя к духовидцам и претендуют на духовное учительство водительство. Вы искренне желаете соединить христианский Дух «духом»   теософским.   Вы  быстро  прельстились  разговорами  о стерильности духовной, о белых одеждах, узких вратах. Вам нравится  чувствовать  себя  причастной  к  некоему белому братству. Почему соблазнилась душа Ваша, ... об этом разговор наш впереди. Теперь же я лишь хотел показать Вам, что ясный и Богом вдох­новенный ум не только не беспомощен, но и прямо необходим в духовной  судьбе  человеческой.   То,   что  подсказал  Вам  Бердяев, человек ума поистине пронзительной светоносности, должно было бы насторожить Вас, заставить задуматься, проверить себя. Но Вы не привыкли внимать голосу разума. Вы, насколько я знаю Вас, всегда любили  в  себе  могучую  игру чувственных  импульсов, отпущенная на волю чувственность не ведет к свету. Скорее ввергаем во тьму. Вот этой самой тьмой, которая давно уже бушует в Вас, Вы и отреагировали на голос ясного разума. Ваша ненависть  к Бердяеву   потому   так   страстно  выхлестнулась,   что   душа   Ваша почуяла его правоту, а соблазн вверг в ярость. Хорошо известно, что ненависть вызывают чаще всего те, кто знает о нас какую-то тяжелую правду, которую мы сами о себе знать не желаем. Вы сегодня так страшитесь ума,  так раздражаетесь им потому, чти ходы его Вам слишком трудны, а выводы его отнюдь не всегда благоприятны. Вы страхом и ненавистью отвергаете трудный путь если Вы желаете ограничить себя определенным невысоким интеллектуальным  уровнем  религиозной  жизни,   то  это  еще  ничем не плохо. Но тогда, дорогая Л. Я., Вы должны оставаться среди молитв  и  добрых  чувств,   не  вступая на пути софии,  где часто подстерегают неискушенного опасности всяческих псевдоэзотерик и «тайных доктрин», эдакие щи пожиже, спроворенные из заморских зелий загадочного Востока, приманчивые запахом и легкие в усвоении, «понятные» и «убедительные» для ума невзыскательного и души, не закаленной в Духе. Повторяю, Вы имеете право ограничить себя,  если не чувствуете в себе сил и склонности к умственному восхождению,  но,  дорогая Л.  Я.,  сознание  личном своей умственной неполноценности не повод ненавидеть разум и тех, кто разумом высок. Ощущение своего ума умишком еще не дает никому права объединять в этой утлости себя с другими, ибо есть те, кому воистину дано умственно просветлеть и возвыситься. Раз   завещано   любить   Бога   всею  душой,   всем   сердцем   и   всем разумением своим, то прав Шекспир, сказавший:   «Наверно Тот, Кто  создал нас  с понятьем о будущем и прошлом,  дивный дар вложил не с тем, чтобы разум гнил без пользы...»!!! Внемлите же голосу великого человека,  не пестуйте в себе мракобесия, иначе Вы рискуете стать воинствующей о б с к у р а н т к о й !

71   Теперь — Ваше   субъективное   впечатление   о запашке душев неньком,  исходящем от христианства.  Когда заходит разговор о «запашке», то подразумевается некоторая тухлость, испорченность или  подпорченность,  ибо  миру  падшей  природы,   изживающему себя смертной плотью, как раз и присущи порча, гниение и тлен. Если   Вам,   дорогая   Л.   Я.,   мерещится   гниловатый   запашок   от религии Христа, то это только свидетельствует о том, насколько Вы ... увы! далеки от христианства, насколько закрыта для Вас сама суть Откровения о Царстве Божьем не от мира сего, о Вос­кресении и обожении плоти, о Преображении всего мироздания и всей твари в конце искупительных времен. Видимо, в Вас совер­шенно нет понимания, что христианское Откровение, данное миру сему, ничего в мире этом не ищет. Оно не от мира сего, и цель его — нездешняя, т. е. не этот мир, а как раз исход из этого мира, полного гнилостных процессов и гнилостных запахов. Христианство духовно, а не природно, оно ничего не поощряет в падшей природе, но стремится искупить падшесть человека и природы. Отвращение же   Ваше  к   христианской  душевности,   от  которой  веет  на  Вас «запашком», есть только Ваше отвращение к участливости и сострадательности. Вы громко декларируете свою любовь ко всем, а на поверку-то слишком вышколены бесчеловечностью этого мира. Норма мирского бесчеловечия настолько привилась Вам, что Вы готовы мазохистски благоговеть перед жестокой Кармой, согласны принимать и благословлять унылую жизнь кармического парии — «что посеешь, то пожнешь». Вы ничего не видите сверх мира сего, ... Вы ничему не верите, что не от мира сего, в Вашей душе нет и допущения о возможном снисхождении к Вам и слабостям Вашим, потому и душевность христианская Вам отвратительна.  Мировая тьма,  плотская  тьма,  которая  бурлит в  Вас,   отвращает  лицо  и душу Вашу от света Божьего. Вы просто не видите его, ибо свет Божий   есть   Благодать,   и  то,   что   дается   по   Благодати,   дается ЛЮБОВЬЮ ЗА ЛЮБОВЬ! Любовью же за любовь дается больше, Чем   справедливостью   за   заслугу!   Это   христианская  истина,   и открывается она душе, в Бога верующей и на Бога уповающей. Кто не знает христианского Бога,  Бога Жертвы и Любви, тому душевность, участливость, сострадательность кажется порчей здо­ровой  природы.   Что   ж,  у  Вас  есть  великий  предшественник  в Вашем отвращении от христианского «душевненького запашка» — Фридрих Ницше. Он даже прямо бесновался в своем «Антихристе» об отбросах общества, которые, якобы, христианство всегда привечало и объединяло. Он открыто заявлял, что «жалость засоряет человечество». Слишком большая подавленность властью мира сего при  отсутствии веры  в  мир  иной приводит иногда к  тому,  что грех мира принимают за нравственную норму, а жестокое бездушие мира прививают себе как «добродетель мужества». В атеистический век большинство подвергается этому соблазну. Проглядывает он, к  сожалению, и в Ваших речах.

Этот мотив «псевдомужества» перед мировой жесткостью лежит, кстати говоря, и в основании теософии. Блаватская тоже не верила ни во что, кроме мира природы вокруг себя. Она расширяла его до границ космоса и в этом была права. Космос — тоже природа, хотя и уходящая своим развитием за горизонт дурной бесконеч­ности.   Девятнадцатый  век,   век,   в  который  и  писала  она  свою «Тайную доктрину», был веком наступающего рационализма, т. е. угасающей веры. Люди девятнадцатого века уже с трудом могли веровать, а потому востребовали разъяснений «нелогичностям» и «непонятностям» христианства. Разум человеческий, оставшись без опоры в Боге, должен был с неизбежностью начать практиковать бессознательный или сознательный стоицизм, ... эдакое непоколебимое мужество объясняющего ума перед зияющей пропастью законов природы, под опустевшим небом, которое было местом Бога, а оказалось пусто-место. Вот и началось сочинительство в попытках как-нибудь привязать Бога к природе, как-нибудь сделать Его поубедительней, приблизив к природной необходимости, к какому-нибудь естественному и рационально-объяснимому закону. То, чти девятнадцатый век начал еще с вежливых привязок к Имени Божьему, с теорий, которые объясняли все-таки божественную справедливость (теософия), ... то экзистенциализм двадцатого века закончил бескрылой и безрадостной «мудростью»: Бога нет, но жить надо так, как если бы он был. Это тоже «мужество объясняющего ума» под опустевшими небесами. В экзистенциалистское установке парадоксально больше Бога, чем в теософии, которая еще внешне Бога декларирует и об уяснении Его высочайшей справедливости печется, а уясняет ее через беспощадный кармический закон. Экзистенциалисты-то провозглашают, что Бога нет, но хоть жить собираются не по природе и не по закону, а по божески. Как бы то ни было, только вера в Бога-Любовь, Бога Жертву, Бога-Прощение, т. е. только вера в христианского Бога может открыть глаза озверелому от бесчеловечности мира человеку на христианскую душевность как на высочайшую и богоподобную черту человеческую, поистине — признак богочеловечества. Надо узнать, духовно измерить цену крестной Жертвы Христа, чтобы стыд божий закрыл нечестивые уста, суесловящие о сострадании христианском как о «запашке душевненьком». Одно помните всег­да, дорогая Л. Я., запашок оттуда придет, где творит себя и свои доступные гниению «яства» этот мир, мир падшей природы, мир греховной плоти. Христианство же есть Откровение о Царстве Духа, о Царстве Божьем не от мира сего, а значит о чем-то таком, что ни к порче мира сего, ни к запахам этой порчи отношения не имеет. Что от Духа, то тлена не приемлет!!!

А теперь, дорогая Л. Я., когда мы, я думаю, достаточно ясно определили «глубину» Ваших возражений Бердяеву, а также «вы­соту» некоторых Ваших субъективных впечатлений о христианстве, давайте еще раз вернемся к вопросу об уме и его роли в духовном пути человека. Вопрос об уме — очень беспокойный, очень трудный, ... очень умный вопрос. Нет надежды решить этот вопрос простым эффектным брыканием и экзальтацией самоумалений. Даже самое искреннее умственное самоуничижение не снимает проблемы ума, потому что ум дан человеку, дан как один из даров Господних, а значит не напрасно дан. История умственной жизни человечества знает смирение ума вплоть до безумия и знает также самомнение ума вплоть до тирании. Могучие умы бились и ломались в усилиях ниспровергнуть ум или утвердить его первенство.  Я думаю, что

проблему ума бесполезно пробовать решить, оставаясь в пределах ума,   как,   скажем,  нельзя  решить  проблему природы,   находясь внутри природы. Пока мы остаемся в умственной сфере, мы не Можем увидеть ее в целостности общего охвата. Необходимо возвыситься, отнестись к чему-то большему, более объемлющему, чем умственная   сфера.   Нам  надо,   увидеть  перед  собой  иерархию,   в которой существует ум, а не только внутреннюю иерархию самого ума.  Страшная  сложность  этого шага в том, что мы не можем вделать  его,  не воспользовавшись  максимумом возможной умст­венной силы, и в то же время мы никогда не сделаем шаг этот, пользуясь только умственной силой, опираясь только на интеллект. Я утверждаю, что у человека есть лишь один путь решения про­блемы ума, как и всякой проблемы, как и всех проблем, которые Мы   хотим   усмотреть   софийно,   ...   мудро.   Путь   этот  духовный, лежащий через мир духа, в который мы должны войти не только спонтанной (хотя прежде всего спонтанной!) силой нашей внутрен­ней жизни, но и сознательно, т. е. осмыслением. Такое целостное вхождение   в   духовный   мир   дается   только   верой   в   Бога,   и   я утверждаю, что только вера в Бога — зато уж она-то наверняка — дает ответ на вопрос об уме, его месте и его роли в существовании. Целостно войти в мир духа означает родиться свыше, родиться в Боге, т. е.  открыть в Нем и через Него всеобъемлющий Смысл. Вот что говорит об этом Евангелие от Иоанна: «Иисус сказал ему в ответ: истинно, истинно говорю тебе: если кто не родится свыше, не может увидеть Царства Божия», и дальше: «Не удивляйся тому, что я сказал тебе: «должно вам родиться свыше». Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа» (Иоанн III, 3, 7-8). Родиться свыше — это и значит открыть глаза духовные и  увидеть   все   и   вся  в   Духе  Господнем,   а  сам  Дух  Господень беспредельным,   которого  голос  слышишь,   а  не  знаешь,   откуда приходит и куда уходит. Родиться свыше это познать себе творением Божьим и частицей — пусть и центральной, но лишь частицей — великого Божьего Замысла о Творении, увидеть себя в руце Божьей, просветлить богосознанием все свое: помыслы, чувства, внутренние движения,  пути, надежды. Когда просветлены они Духом, тогда весь ты  становишься  божьим,  и  все силы твои,  все дары,  тебе данные,  знаешь  божьими,  духом объятыми и духом водимыми. И становится тогда, как у Апостола Павла в послании к Галатам (V,   18):   «Если  же вы духом  водитесь,  то вы не под законом». Воистину, если в Духе ты, то ничто твое не под законом. И нету больше страха нарушить закон, ибо Дух охраняет тебя. Тогда и разум твой может парить над какими угодно безднами, он может созерцать всякое и всяческое, и даже самое искусительное пройти может, не соблазнившись, ибо Духом просветленный разум, божий разум, живет уже не во имя свое, но во имя Господне, а соблазн всегда во имя свое, своей утехи ради. Как различить разум божий от разума лукавого, ... ум Христов от ума Антихристова? Владимир Соловьев дал классический образ такого различения в «Легенде об Антихристе». Все может Антихрист, всякую мудрость знает, на всякий посул горазд. Но одного не может он — исповедать имени Христова. Так и всякий Антихристов разум, всякая мудрость от лукавого этим проверяется. Не может она Имени Божьего исповедать, ... не в силах. Потому что все нутро ее, ... вся сила ее, ... вся страсть и тайное вожделение ее есть свое имя. Лукавая мудрость любое из имен согласится проповедать, ... и Карму в закон возведет, но высшего знания никому не отдаст, ... себе оставит, ибо нету у нее веры в Бога, и Духа на ней нет. Она не нужна сама себе станет, если лукавство свое перед Господом сложит, если скажет: «верую, Господи!», если Царствие Божье призовет. Не Божье Царствие она уготовляет, а свое, будь то царство посвященных в Тайную доктрину ... или же царство Великого Инквизитора. Что бы ни было, но Бог всегда окажется не у дел, всегда перед Именем Его будет стоять имя некоего «знатока», посвященного, который знает лучше, который в «благочестивом» рвении готов помочь Господу Богу познать Самого Себя. «Тут, как белая свеча, поднялся старец Иоанн и кротко отвечал: „Великий государь! Всего дороже для нас в христианстве сам Христос, — Он Сам, а от Него все, ибо мы знаем, что в Нем обитает вся полнота Божества телесно. Но и от тебя, государь, мы готовы принять всякое благо, если только в щедрой руке твоей опознаем святую руку Христову. И на вопрос твой: что можешь сделать для нас — вот наш прямой ответ: исповедуй здесь теперь перед нами Иисуса Христа, Сына Божия, во плоти пришедшего, воскресшего и паки грядущего, — исповедуй Его, и мы с любовью примем тебя как истинного предтечу Его второго славного пришествия". Он замолчал и уставился взором в лицо императора. С тем делалось что-то недоброе. ... Он совер­шенно потерял внутреннее равновесие, и все его мысли сосредото­чились на том, чтобы не лишиться и наружного самообладания и не выдать себя раньше времени. Он делал нечеловеческие усилия, чтобы не броситься с диким воплем на говорившего и не начать грызть его зубами. ... Старец Иоанн не сводил изумленных и испуганных глаз с лица императора, и вдруг он в ужасе отпрянул и, обернувшись назад, сдавленным голосом крикнул: „Детушки, Антихрист!"»

Так просто и потрясающе изобразил Вл. Соловьев бесовство лу­кавого разума под «угрозой» исповедания имени Бога. И всегда бес­нуется лукавый разум при упоминании Господа, всегда изворачи­вается обойти прямое исповедание, ибо всегда не во имя Господне витийствует он. Так матерь теософии, Блаватская, устанавливает в символе веры своего учения: «По учению теософии все исходит из единого Начала, познаваемого только благодаря его проявлениям. Вселенная есть проявление этого Начала» (Е. Блаватская «Перевоплощение»). Ведь как вроде бы похоже, а? Единый и непознаваемый источник всего. Почти как в христианстве! Почти, да не почти. ... «Верую во единого Бога, Отца всемогущего, Творца неба и земли», — вот как в молитве христианской. Не заменить имени Бо­жьего никакими там Абсолютами, Началами, всемирными Законами с больших букв! Это стыд мечется, как лиса загнанная, в поисках спасительного лаза, ... это лукавый корчит себя бесполезными за­менами, похожестями-непохожестями, чтобы скрыть, что нет ему силы прямо и с верой исповедать Имя Господне. Вот и хочется мне, мигая разъяснения Блаватской, ... (речи с увы! сильным для меня запашком порчи земной) воскликнуть: «Матерь Божья, ... да это ж Антихристова невеста ворожит!» И ведь наворожила! Чего сама она сделать не решилась, на то осмелилась ретивая ее ученица, Анни Безант. Та в припадке «священной истерики богопонимания» возь­ми да и объяви мальчика Кришнамурти новым «мессией». А и правда, ... чего там долго ждать?! Хотим пришествия? Так давайте организовывать! Пусть подожжет Вас стыд еще и с этой стороны, до­рогая Л. Я.! Искренно Вам того желаю, ибо огонь стыда сожжет в тле, может быть, скверну безбожную.

Да, ... так о чем это я?! Об уме! Итак, если Вы, дорогая JI. Я.,

не связываете себя духовными узами веры, то ничто не мешает Вам умствовать так или иначе,  и еще как-нибудь, искать примирения между христианством и теософской «мудростью», проектировать Промысел  Божий   по   закону  Кармы,   а  то  и   со  Святой Варварой поговорить для разнообразия. И все это будет ум Ваш, ... ум недуховный, ... ум соблазняющий — уста души соблазненной. И Вас будет неизменно отшатывать от ужасов Вашего собственного ума,   ибо   совесть   Ваша   уже   тронута   светом   религиозным   и   ей предопределено страдать в удуший умственных соблазнов.

         Если же Вам дорог свет христианского Откровения, то ищите войти в него всей своей личностью, всей целостностью, ... разбудить Дух в себе. Да, именно так, не удивляйтесь кажущейся несообразности. Дух дышит где хочет, потому жив он и внутри нас, и прежде всего внутри, как частица Света Божьего, нам по сотворенности нашей присущего. Войти в Дух означает в себя войти, в себя настоящего, в себя божьего, ибо сказано — внутри нас Царство Божье. А как засветит Вам единый Дух, изнутри и сна­ружи, то и спадут пелены лжемудрости, ... и перестанет Вас мутить от «хваленого интеллекта», потому что и ложная мудрость утратит класть над душой Вашей, и настоящая мудрость, Именем Господним вдохновенная, не станет больше бесить Вас, ныне страждущую в ложных прельщениях космоса, кармы и душепереселений. Духовная парадоксия христианства станет для Вас истиной и мудростью, когда, Духом просветленная, Вы постигнете слова:  «Если кто из Вас думает быть мудрым в веке сем,  тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Богом» (из  послания  Св.  Апостола Павла).   И  возрадуетесь Вы  великой силе ума человеческого, от Бога ему данного для понятия и вы­ражения   Славы   Господней.   И   поймете   Вы,   что   такое:   «А  мы проповедуем Христа распятого, иудеям соблазн, а эллинам безумие» и что такое: «Верую, потому что абсурдно!» Поймете, что лишь в мирском уме, уме, лукавом логикой и земными правдами, нело­гична, неправильна христианская истина. В Духе же христианском неправилен этот мир и «мудрость» его. Всякая душа имеет в себе это знание, но только целостный дух веры может всю правду из души  исторгнуть  и  укрепить.  Потому и  молится  христианин  в минуту жизни трудную:   «Помоги мне, Господи,  ... укрепи мя и направь!» Велика правда, провозглашенная Бердяевым, о превос­ходстве человека над космосом, но правда эта о Славе Творца и славе человека Божьего — творения Господня. Это софия, ... муд­рость божья, ум боговдохновенный. Для мира же сего в падшей его «мудрости» — софия есть безумие. Исполняется в религиозной философии Павлово слово о «мудрости» мирской и Мудрости Бо­жьей. Говоря,  «духовно человек выше космоса», Бердяев говорит прежде всего, что Бог больше космоса, что подлинно всеобъемлющее есть Дух Господень,  творящий все и вся, сотворивший человека как единственное богодуховное, как единственно духовное по Образу и  Подобию  Господню,   а  значит,  и  самое духовнообъемлющее  в иерархии Творения после Творца.  Когда же Вы, дорогая Л.  Я., восклицаете:  «Я не хочу этого слышать!», то это не вы кричите, это лукавый в Вас кричит,  и кричит он не против человека,  а против Бога, против Славы и Мудрости Божьей. Не может этого быть, — кричит он, ... — не может быть, чтобы в таком огромном пространстве как космос, было что-то, что больше космоса. И тут он играет с Вашей доверчивой простотою злую шутку. Он подсо­вывает Вам материальные размеры космоса в опровержение ду­ховного превосходства человека, подразумевая при этом, что все — внутри космоса, что космос есть самое всеобъемлющее, что и сам Бог (как представляет его себе заблудшее в натурализм, ... соблаз­ненное натуральной мощью природы   «богосознание»), находится внутри космоса, творит внутри космоса и уж во всяком случае не превышает  космос размерами.  Вот мы и добрались до сути:  не превышает размерами. Речь здесь уже пошла о физических раз­мерах и соразмерностях. Вот лукавый и добился своего: заставил Вас думать о Боге, как о чем-то физическом, сравнивать его как объект мира с другими объектами мира, пусть даже и оставляя за Богом первенство.  Но  физически все равно космос  окажется больше, и когда потом теософия мягко простелит Вам свой посул — «Бог есть космос», Вы будете несказанно счастливы и успокоены открывшейся Вам «истиной» о Боге. Наконец-то Вам подтвердили, что Бог есть самый большой предмет в мироздании, самое большое пространство и протяженность в мироздании. Он есть само мироздание.   Нет,   дорогая   Л.   Я.,   не   радуйтесь,   ибо   Вы   ничего   не открыли! Наоборот, Вам закрыли саму возможность богосознания. Вас ввели в мироздание и оставили в нем, объявив, что это и есть Бог, что превыше мироздания ничего нет и выхода из мироздания искать незачем. Расслабьтесь, дескать, и живите в мироздании по его законам. Тут мы с Вами и достигли атеистического дна. Можем «поздравить» друг друга с концом погружения. Я лишь условно-педагогически погрузился с Вами, дорогая Л.  Я.,  в эти мутные воды  с  сильным   «запашком».   Вы  же  на дне  безбожия  можете увязнуть всерьез. Ваше неокрепшее богосознание, благодаря незре­лой Вашей жажде к рационализированию и «пониманию», оторвано от самих источников откровения,  ... оторвано умствованиями не слишком изощренными, зато очень соблазнительными. Как здоровo,  в самом деле, все обстоит! Не надо бороться с мирозданием, Бог и есть мироздание. Так что Вы можете успокоиться и, подавив Приступы  тошноты,   которыми  окатывает  окружающий  мир  все Ваше духовное существо, вернуться обратно в тот магазинчик, откуда Вас вышвырнуло волной возмущения и тошноты. Возвра­щайтесь спокойно, дорогая Л. Я.! Ничего страшного не происходит,

Просто мир живет и слегка приторговывает. Сначала за ордена берут кровью, а потом их можно сравнительно недорого купить с витрины. Все в порядке, мир живет, и раз мир — это Бог, а Бог — это мир, то и благословен будь этот мир с его гнусным торжищем и  бесчеловечными витринами.

А если Вам все-таки чем-то не нравится этот мир, ... серьезно не нравится, тогда обратитесь с вопросом «почему?» к Священным Книгам Библии, и Вам будет напомнено, что Бог не есть мир, ... Не есть космос. Бог есть Творец космоса. ... Творец мира. Вам будет напомнено, что мир отпал от Отца своего Небесного по воле человека, сотворенного сына Божия, преступившего Божий Завет, Так согрешившего против Бога своего и вовлекшего вслед за собою всю природу, всю тварь, все мироздание, ... весь космос в смертную юдоль. Вам напомнено будет, что актуальный космос, о котором » умственном расслаблении первобытного трепета заходятся теосо­фы, есть небожественное состояние, что ныне и мир, и человек, и космос находятся в распре с Творцом, и что если и может появиться в голосе дрожь при разговоре о космосе, то не дрожь блаженного обожания, а дрожь скорбного сожаления о той трагедии, которая потрясла космос по вине человека. Ч е л о в е к   н е   м о ж е т   о б о ж и т  ь       к о с м о с       т е о с о ф с к и м       е г о       о б о ж а н и е м ,   ч е л о в е к     н е     в     с и л а х     о б о ж и т ь ,       и б о     о н     н е     Б о г .  Н о  ч е л о в е к  д о л ж е н     и с к у п и т ь     к о с м о с , к о т о р ы й     п а л     п о     е г о     в и н е.  И с к у п и т ь         н а с т о ль к о ,     н а с к о л ь к о         э т о         в         ч е л о в е ч е с ­ к и х           д у х о в н ы х           в о з м о ж н о с т я х .         О с т а л ь н о е           м о ж е т   т о л ь к о       Д у х       Г о с п о д е н ь. И Ему вверяет себя верующая души На Него же в последнем пределе полагается и боговдохновенный ум.  Не тот постыдный мирской недоумок,  который Вы, дорога л Л.  Я.,  за ум принимаете, а тог, что произносит — «А мы проповедуем Христа распятого...!», тот, что требует — «Кто хочет быть мудр в Боге, тот стань безумен в миру...!» Вот как высоко может восстать   разум   человеческий,   Божьим   Духом   окрыленный.   Boт какие непонятные и невозможные для мира вещи может выразить в Слове интеллект верующий и внимающий духовным интуициям, знающий себя не в смешном триумфе голого короля, а во славе богосыновности. То, что Вы называете «моим хваленым интеллек­том, который требует логического объяснения и без критики жить не может», отливается для меня в вещие слова Святых Апостолов, религиозных мыслителей. Как видите,  и логика там есть, и критика. Только не трухлявая  «железная логика»  мира, а живая и гибкая, как стебель, парадоксальная логика Духа. И критика не рационалистическая, не потому что «так понятно, а эдак непонятно»,  а потому что духовно иначе быть не может. Вера ведь очень в  ладах  с   совестью,   а  совести  нашей  от  века дано  в  качестве мучительной очевидности, что мир человеческий бесчеловечно пере вернут вверх ногами, что логика мирская есть позор совести, что критика мирская есть суд греховной плоти над чистотой души, одним словом,  что все наоборот в нашем  «детском садике». Так что  вся  духовная  логика и вся духовная  критика умещается   в едином духовном речении, в единой софийной формуле религиозного ума. Духовная логика и духовная критика есть парадоксальность,   ...   наоборотность  духовного   по   отношению   к   мирскому. Религиозная истина в самом уже выражении, в самой своей формулировке содержит духовную логику и духовную критику мира. Если   в   мире  человек   ничто,   если   перед   тяжестью   мира  он — былинка,  если перед  протяженностью физического космоса он — невидимая малость, и это доказывается всей многотомностью мир­ской учености, то в Духе человек — Первенец Божий, в Духе он царь   природы   и  повелитель  космоса,   духовно — человек  больше космоса,   ибо  самим  Господом  он  наречен  был  царем  природы. Мысль Бердяева, вот она:   «Христианство, с одной стороны, теоцентрично, но с другой — антропоцентрично в отношении к кос­мосу. Оно   ставит   человека   выше   космоса», — сверкает как мастерски ограненный бриллиант, как перл редчайшей духов­ной красоты, но надо еще сначала иметь в себе силу просветленного духом  ума,   чтобы   оценить  мудрость  философа,   чтобы  из  тьмы раздраженных аффективных недр не вырвалось что-нибудь вроде: (Бердяев, я тебя не люблю! ... Я ненавижу тебя, Бердяев!» Если Вы, дорогая Л. Я., хоть немножко в христианстве, вспомните, что Говорил Иисус преследовавшим его. Он говорил: «Слова мои не вмещаются в вас, потому вы и ищите убить меня!»

Чтобы ответить пониманием на христианскую мудрость, надо сначала достать до нее головой, а не самоуверенно пытаться заки­дать борения и взлеты богочеловеческой мысли каракулевой папахой душевной простоты. Простоте, если она Вам люба, прили­чествует скромность, как, впрочем, и уму, ратующему во Имя Господне.

………………………………………………………………………….

72 И ныне, дорогая Л. Я., участь моя подлинно незавидна. Я вы-  нужден, преодолевая отвращение и возмущение, приступить к непосредственному рассмотрению некоторых принципиальных суж­дений Блаватской, сочинительницы современной теософии, ... «тео­софии» в «индийском смысле». Еще раз не стесняюсь напомнить, что делаю это только ради Вас, ради Вашего христианского чувства, ради христианской совести Вашей, которая страдает в соблазне. Верьте, ничто на свете не заставило бы меня обратить дух мой в эту сторону, если бы не беспокойная мысль о Вас и Ваших блуж­даниях в темном лесу теософской «мудрости».

Итак, передо мной произведение Е. П. Блаватской «Перевопло­щение» — так сказать, квинтэссенция, философское «что» ее Тай­ной доктрины. Это даже и лучше. Чем страдальчески скитаться и непроходимом двухтомии теософических «как», со всеми подроб­ностями интерпретаций, расслоений и разложений, уж лучше сразу встать перед определенностью философского «что» теософии. Тут И я ясней виден,  и мне видней.

Очерк Блаватской «Перевоплощение» (Сборник «Переселение душ», М. 1994) оставляет ощущение плотного упругого материа­лизма с мощной пружиной атеистической низменности в поста­новках вопросов. Для самой Блаватской такое суждение о ней, видимо, не представляло бы проблему, потому что она даже и не слишком пытается прикрывать свой атеизм сбивчивой болтовней о Боге и божественной справедливости. Этими словечками (в ее безбожных устах и Бог, и божественная справедливость — всего только словечки!) она припудривает свое собственное добывание справедливости, а точней говоря, добывание своей собственной справедливости, т. е. такой справедливости, которая удовлетворяла бы беспокойство безбожного ума. Да можно ли утолить алкание ума безбожного? Блаватская не задумывалась над этим, ибо ни­какого иного ума, кроме безбожного, в наличии не имела. Ничто божье не имеет значения для Блаватской, но нам-то с Вами оно важней всего прочего. Будем помнить, дорогая Л. Я., трогательные Ваши слова — «...верить в Бога, а главное — Богу». Будем помнить эти слова и постараемся увидеть с этой стороны «мудрость» Блаватской. Вот с чего начинает она: «Нет вопроса более мучительного для человеческого сознания, как загадка о человеке: откуда он приходит? Куда уходит? Отчего одни люди счастливы, а другие несчастны..? Откуда эти поразительные контрасты между людьми, не замечаемые ни в одном из остальных царств природы?

И правда, страшны эти вопросы! Они мучают и ввергают в лихорадку неутихающего беспокойства умы безбожные, души неверующие, ... ищущие в темноте вселенной умственные ответы на ду­ховные вопросы. Богооставленный ум, судорогой темного своего по знания рыскающий среди «миров, в мерцании светил», проникает все дальше, но все страшней раскрывается перед ним «ничто» материального существования, ... все меньше смысла и надежды на смысл оставляют ему разбегающиеся галактики, реликтовое излу­чение остывающей вселенной, исчисленные сроки жизни Солнца. Куда уходит человек? Куда разбегается вселенная? Зачем? Б этом умственном аду томится большинство, ибо большинство людей на Земле Бога не ведает! И если безбожнице Блаватской мучительно представали эти жгучие для всякой отемненной души вопросы, то уж не Вам, дорогая Л. Я., отзываться на этот мрачный энтузиазм! Не Вам, говорю я, имея в виду, что Вы христианскому Богу моли­тесь и со святой великомученицей, за имя Христово муку приняв­шей, духовные разговоры ведете. А если так, то не темно и не страшно Вам во вселенской тьме, ибо Вам светит свет духовного знания, ... знания о том, что Творение духовно и Духом сотворено было, что катастрофа человеческого грехопадения отторгла мир от Царства Духа, Царства Божия. Потому и зовется Царство Божье царством не от мира сего, что ни что в материальном этом мире не так, как сотворено было Духом Господним. Как человек христиан­ский, Вы знаете, что мир томится в смертной плоти, и что это не есть норма существования, а только норма искупления.

Что, скажите на милость, может связывать Вас, христианку, с человеком, задающим вопрос: «Отчего одни люди счастливы, а другие несчастны..?» Вас, которая в порыве общечеловеческой любви и сострадания подымается до сознания всеобщего несчастья людей, до переживания общечеловеческой обездоленности, — Вас не смущает ли та почти животная низость, которая едва прикрыта у теософов словом «счастье»? Это о каком счастье рядит теософия в мире, где всех терзают физические страдания, душевные муки, ... в мире, где всем уготована смерть? Лично мне так даже загля­дывать стыдно в темный погреб похотей жизни, который прячет Блаватская за мелодраматической интонацией своих вопрошаний! Бога она не знает и веры в Него не имеет, а потому и печется столь неустанно и изобретательно о согласовании  «божественной справедливости»   со   своими  умственными   нуждами.   Но  Вам-то, молящейся христианке, не срамно ли в подобном участвовать, да еще и искать примирения христианской веры с этими богохуль­ствами? Не срамно ли Вам, когда в вашем духовном присутствии востребуется ответ на вопрос — «Откуда эти поразительные кон­трасты между людьми, не замечаемые ни в одном из остальных Царств природы?», — т. е. когда в Вашем присутствии прямо ут­верждается если не тождество,  то,  по крайней мере,  принципи­альная общность между человеком и всей остальной тварью при­роды.   Не   срамно   ли   Вам???   Ведь  для  Вас — христианки — не может быть загадкой несопоставимость «человеческого царства» с  «остальными царствами природы», ибо всю природу и всю тварь  Природную создал Бог по роду земли и лишь только одного человека «о всем Творении уподобил себе по Образу, тем навсегда запечатлев непереходимой границу между природой и человеком. Человек и его «царство» (как выражается Блаватская) настолько же несравнимо сложней и богаче всех «остальных царств природы», насколь­ко Господь безмерно сложней и  богаче  земли,   по  роду которой сотворены «природные царства». Земля есть сама — творение Гос­подне, а стало быть, «царства природы» есть уже тварь от творения.  Человек же хоть и слеплен из праха земного, но в нем обитает божественное духновение, ибо сам Господь вдохнул в него дыхание жизни.  Первородство человеческое в Боге и богодуховно. Первородство же тварной природы в земле, ибо сказал Бог: «да произведет земля душу живую по роду ее, ... И стало так» (Быт I, 24). Вам, дорогая Л.  Я.,  как христианке,  должно отвергать безбожницу с ее темными вопросами, а не тосковать в ожидании Единой Религии, которая   упасла   бы   в   едином   стаде   овец   божьих,   христиан,   с богохульниками-теософами.

Идем дальше. На теософских страницах христиан ожидают по­истине «счастливые» мгновения!! Цитата: «Все эти вопросы, вста­ющие подобно загадочным сфинксам перед каждым человеком, ког­да он начинает жить сознательно, требуют разрешения. Пока они не будут решены, человек не успокоится, он будет полон недоволь­ства и протеста, он будет бунтовать против мирового порядка, а это порождает трагический оттенок в мыслях, чувствах и настроениях людей» («Перевоплощение», стр. 400, сборник «Переселение душ», М. 1994). О каком это, скажите на милость, мировом порядке идет тут речь? Кто завел в мире порядок? Когда? Или речь, может быть, идет о материальном порядке вещей, который есть сплошная куча грязи и крови мира, непрерывно конвульсирующего в судорогах самопожирания и самовоспроизводства?! Если это считать мировым порядком, как то и утверждали все материалисты во все времена, то нам с Вами, дорогая Л. Я., людям христианской ориентации, нечего делать в таком «мировом порядке», а уж старания примирит), человека с этим «порядком» должны быть нам оскорбительны. Это для безбожников все просто: побыстрей найти удовлетворительные объяснения, чтобы купировать протест человеческой души против мира сего и его «порядка», ... против смерти, против торжества лжи и зла. По-христиански же это означает — предать и навеки утратить Бога, отрешить себя от заповедей Божьих, приняв на их место заповеди мира в качестве «порядка». И это значит, что кровь Голгофы  пролита напрасно, что напрасной была Искупительная Жертва Бога. Это значит, что вообще не было ни Голгофы, ни Иисуса Христа, Сына Божия,  ... это значит, что никогда не будет Апокалипсиса, что не придет Царствие Божье! Это значит, что царство смерти безы­сходно, ибо нет больше Бога, который один может чудесно победить смерть! Для христианина перестать протестовать против мира, — значит духовно принять «порядок» богоотпадения, т. е. увековечить грех, ... признать, что он и есть порядок и что порядок этот не кон­чится никогда.

Особенно «трогает» в вышеприведенном отрывке забота гуманистки-теософки о людях, которые в отсутствие теософических ответов на проклятые вопросы бытия поддаются трагическим мыс­лям, чувствам и настроениям. Теософия, как и всякий рациона­лизм, имеет претензию устранить трагическую складку с искажен­ного искупительной мукой человеческого лица. И такой «мудрос­тью» соблазняетесь Вы, которая пишет: «Если б это все было смешно. Трагедия!», — особо выделяя слово «Трагедия», как бы давая этим понять, что Вам понятен провиденциальный смысл мировой трагедии, ... неотменимость ее заглавной буквы до конца

и Преображения мира.

Вот   Вам  еще  из  Блаватской:   «Таким  трагическим  оттенком окрашено все миропонимание большинства интеллигентных людей Запада. Не понимая внутреннего значения всего совершающегося, они   внесли   в   свое   сознание   идею   случайности,   а   раз   „случай­ность"  — нет целесообразности,  нет незыблемости и гармонии в мировом порядке» (гам же, стр. 400). Какая страсть к гармонии и порядку снедает теософский ум. Вы никогда не задумывались, дорогая Л. Я., над глубоким сходством всех на свете поборников порядка?! Одни пытаются порядок насадить, другие — удержать, ... третьи оправдать,  но и те, и другие, и третьи всегда знают, как его объяснить. Все борцы за мировой порядок прописывают человечеству рецепты гармоничности и порядочности. Только хрис­тианство всей сутью своей произносит невозможность гармонии в мире греха, невозможность порядка в богоотпадении. Те христиане, которые   почитают   Бога   ответственным   за  мировой   порядок, — ложные христиане, подлинного Откровения христианского не имею­щие, Апокалипсиса не ждущие и на пришествие Царства Божия не уповающие.  Такие ложные  христиане не понимают разницы между  Богом-царем,   властителем мира и учредителем мирового Порядка, и Богом-Жертвой, Богом-праведником, пришедшим в мир, Отпавший от него, вочеловечившимся ради жервоприношения Себя во искупление грехов человеческих. Гармония и порядок не установятся в этом мире. Они придут с концом мира. Царство Бога не есть и никогда не будет царством этого мира, но вечно есть и вечно пребудет Царством не от мира сего. Так что целесообразность, Неслучайность, о раскрытии которой так беспокоится Блаватская, означает по-христиански совсем иное, чем по-теософски. Сообразно С целями Божьими и человеческими порядок и гармония в этом Мире неустановимы, ибо мир этот есть мир греха и искупления, а цель его — самоизживание ради уготовления места Царству Божьему, которое — да приидет Оно — и будет наступлением порядка и  гармонии Богочеловечества на новой Земле под новым небом. Любые попытки объяснить нынешнее состояние мира, как порядок и гармоническую закономерность, есть богохульство, ибо если этот мир, это состояние мира возможно интерпретировать как гармонию и   порядок,   тогда  не   для  чего   уготовлять   пришествие  Царства Божия, тогда Оно ненужно и невозможно, поскольку по опреде­лению отменяет все порядки этого мира. Для людей победившей веры, людей духовных, этот парадокс не представляет проблемы. Зато   какую   еще   проблему  представляет   для   людей  душевных, людей лишь  складывающейся  личности,  людей,  в  которых еще слишком много плотского! Там, где не принята духовно христианская Весть о Воскресении, там, где не поселилась радость на­дежды на Апокалипсис и Преображение твари в грядущем Царстве Божьем, там место соблазну,  ... ибо там мечется жажда жизни. И для жажды этой очень важно, очень нужно получить подтверж­дение  целесообразности мирового порядка,  гармоничности  мира, мира — как он есть. А это возможно либо через прямое безверие, из которого честно вытекает — «Бога нет и все дозволено», либо через неверие прикрытое, завуалированное «научной» фантастикой некоего непреложного закона, якобы выражающего высшую спра­ведливость.

Иначе не оправдывается жизненный оптимизм, не торжествует радость бытия, без которой не мыслит себя жажда жизни — Вера и Бога и Царство Божье не от мира сего пессимистична в отношении этой жизни и этого мира. Жажда же жизни не выносит пессимизма, ибо  он  есть  пессимизм именно в  отношении той  самой жизни, которой жаждет эта жажда. Я полагаю, дорогая Л. Я., что Вам в нынешнем Вашем состоянии очень импонирует легкодоступная «целесообразность» учения о переселении душ.  «Люблю жизнь и хочу жить долго...», — говорите Вы, не скрывая страстных своих побуждений. Вам очень улыбается теософия, ибо и она любит эту жизнь  и  хочет  жить до-о-о-лго!!!  Еще жить и еще,   ...  вновь  и вновь прорастая возвращением на эту оскверненную грехом землю под удобным предлогом совершенствования души.  Как будто бы грешный мир этот способен очистить душу от греха. Нет, ... душе нужен Дух, а не мир. Ей нужен Бог, который есть Дух и Создатель души. Ей — душе — целесообразно возвращение к Отцу! Сказано, что в Царство Божье войдут не одни праведники, то есть не только «совершенные»,   но   и   все  истинно  раскаявшиеся,   и   это   прямо указывает на то, что еще лишь только начнется совершенствование душ  с  наступлением Царства Божия.  Душе дана земная жизнь для искупления  и возможного самосовершенствования,  но душе необходимо,   пройдя   через   предельный   искупительный   опыт, — опыт смерти, — уйти,   ...  выйти из этого мира,  ибо дальнейшее совершенствование не в ее силах и не в ее власти, но в благодатном полновластии Господа. Душе, повторяю, необходимо исступить из этого мира, а не бесконечно перевоплощаться в нем, чтобы перед ней раскрылись  новые и  невиданные в  мире этом перспективы усовершенствования!  А   миру  этому  необходимо   всем  духовным делом жизни своей уготовлять  Конец,  и это совсем не означает активности в разрушении его, но означает духовную активность в приближении мира иного, ... активность в духовном восхождении над этим падшим  миром,   ...  в освобождении от его пут.  Это и делали во все времена люди духа,  всякий по-своему.  В каждом религиозном деянии, в каждом духовном акте человеческого твор­чества есть приближение конца мира,  вера в возможность мира иного, жизни иной. В каждом восходящем движении человеческого духа есть стяжание права на Апокалипсис, который будет вели­чайшим  возможным  благом,   Светом  Преставления,   ...   счастьем Пришествия Бога и Царства Его! На языке же поборников мировой гармонии и мирового порядка Апокалипсис означает ужас и огонь кромешный, гибель возлюбленной «гармонии» и уже доказанного «порядка», крах сладких надежд на еще-и-еще-перерождение, од­ним  словом,   на долгую-долгую  жизнь  в   «порядке  и  гармонии» этого мира. Апокалипсис — это крах любого жизненного оптимизма и торжество оптимизма религиозного. Христианское мессианство есть отрицание наличной мировой гармонии, отвержение «поряд­ка», на котором зиждется этот мир. Христианское мессианство — это не трусливая и половинчатая речь о  «трагическом оттенке», которым окрашено «миропонимание большинства интеллигентных людей  Запада»,   как  у Блаватской,  а  открытое  и  мужественное признание трагизма жизни,  принятие его неизбежности и спра­ведливости по нынешнему духовному состоянию человека и мира. Христиане идут через трагизм жизни навстречу свету Апокалип­сиса, принимают мужественно и стойко дисгармонию мира и бес­порядок богооставленного существования. Они веруют в грядущую

гармонию и грядущий порядок мира иного. Теософы, как и всякие безбожники, объяты внутренней паникой перед ужасом существо­вания, снедаемы животным страхом смерти, в победу над которой силою Воскресения они не верят. Поэтому актуальнейшей задачей для них всегда остается объяснение этой жизни и этого миро­устройства как порядка и гармонии. Основа теософского оптимизма — кармический закон. Он есть мировой порядок, и в его свете вращающийся мир есть гармония. Но теософский оптимизм и забота об устранении трагических недоразумений в миропонимании людей смешны и постыдны не только для христиан. Достаточно вспомнить трагическое миропонимание древних индусов, у которых одолжила теософия кармический закон для своей оптимистической Модели мироздания, чтобы открылась поверхностность и пошлость кармического «оптимизма» теософов.

В действительности же теософская идея кармической законо­мерности несет неминуемую гибель любой надежде на исход, ибо ничто в кармической перспективе не свидетельствует о том, что душа сможет-таки сама найти путь восхождения и возвысить себя до степени совершенства достаточной, чтобы рассчитывать на из­бавление от закона перевоплощения. Но я склонен думать, что теософию и не интересует подлинный исход. Теософия не ищет Исхода, ... она лжет, что желает его. Это чем-то похоже на Вашу нынешнюю ситуацию. Вас тошнит от гадости мира, Вам нестерпима низость жизни, ... но: «Я люблю жизнь и хочу жить долго, ...». Эти слова означают, что Ваша страстная жажда жизни сильней всех Ваших отвержений. Вы жить хотите, ... жить! Это и есть последняя и глубочайшая Ваша правда. Жить хочет и теософия, а понимая, что от смерти не уйти, она согласна на расставание с личностью, на смену лица, ... на отношение к лицу, как к личине, маске, — на все согласна, — лишь бы иметь гарантию, что хоть что-то от человека вновь родится в этом мире, чтобы потом, вновь, сбросив маску лица, ... родиться, ... а потом вновь, ... а потом вновь... Знать это, удостоверить это неким учением, обосновать непреложностью закона, возвести в ранг мирового порядка, опоэ­тизировать, как гармонию и целесообразность, — вот на что на­дежда теософии, ... вот в чем ее спиритуальная гарантированность. Это один из многочисленных, хоть и невероятно развитых и пре­тенциозно упакованных в наукообразность, вариантов простого и циничного уравнения: «Зачем я буду так жить, и это будет мне плохо? Пусть я лучше буду так жить, и это мне будет хорошо!» Там, где нет веры в Бога и Божественную силу, там не может быть надежды на «хорошо», а где нет надежды на «хорошо», там остается только соорудить «хорошо» из «плохо». Из неминуемости физической смерти в этом мире теософия извлекает учение о переселении души — того единственного, смерть чего этот мир не в состоянии констатировать. Теософия не надеется, да и не может по безбожию своему надеяться на воскресение тела, а потому она отдает его на поживу смерти, надеясь спасти хоть что-нибудь для упования своего на возрождение. Глубинная суть теософии в при­знании   смерти,   а   не   вечной   жизни.   Теософия   не   знает   вечной жизни, ибо го, что возрождается в перевоплощении, то заведомо предназначено к новому, и в эволюционной неопределенности веч­ному прохождению через смерть. Увы, дорогая Л. Я., — сегодня это и Ваша духовная ситуация! И Вы сегодня не верите подлинно в Бога  и  его  силу воскрешать,  и  Вы  не  верите  в  возможность вечной  жизни  целостного  человека.  Душа  же  Ваша  соблазнена жизнью, и потому Вас возмущает сама идея однократности земной жизни (при всех самых страстных Ваших протестах против низости и гадости ее). Вас страшит мысль о предстании перед апокалип­тическим судом, потому что Вам не открылся христианский Бог, Бог-Любовь,   ...  Бог-Прощение.  Вы не верите в силу покаяния и в Божью Благодать, которая дает больше, чем заслужено. Крестный урок раскаявшегося разбойника не усвоен Вами. Вы не верите, а потому и Апокалипсис для Вас — огнь поддающий. Можно сказать, что   Ваш  личный   Апокалипсис   уже   сжигает   Вас,   ибо  всякому воздается по вере. Ваш Апокалипсис, дорогая Л. Я., —- это ваша совесть. Она судит Бас, ... Вы чувствуете это и потому не просто провозглашаете: «люблю жизнь и хочу жить долго», а добавляете в осторожном смущении:  «наверное, поэтому хватаюсь за теорию перевоплощения». В этом «наверное» и в этом «хватаюсь» — Ваш стыд, Ваша мука о соблазне, во власти которого Вы себя чувствуете. Душу не обманешь,  ... душа совестью жива, а сделка с совестью невозможна.   Только — против  совести!  И  Вам не  избавиться от стыда, пока не исступите Вы из соблазна. И слова — «Будем верить в Бога, а главное Богу» — не обретут в Вас силы живой, пока не уверуете, ... и приговаривание — «Аминь!» — не сцементирует то, в   чем   нет  внутренней  твердости.   «Аминь»   сегодня  Вы  можете произнести лишь над своим соблазном, и это будет вполне безбожное «аминь!» — как безбожно и страстное Ваше вожделение жизни.

Когда-то Вы писали мне, по-видимому, очень ценя в себе про­ницательность душевных интуиции, что проповеди отца Александра Меня представлялись Вам слишком светскими. Он был для Вас слишком «прост», слишком мало таинствен, слишком «неэзотери-чен». Вы вообще часто любите говорить: «Я ему не верю, ...», «Я тебе не верю!», беззаботно полагаясь на свое чутье. Не верили вы и отцу Александру. Но когда его, такого «неэзотерического», такого «простого» и «малодуховного» (слишком светского для Вас!), смертельно ранили, пытаясь убить, он отказался от медицинской помощи. А когда друзья предупреждали его о возможном поку­шении,  он отвечал:   «Бог меня отзывает,   ...  мне пора туда!»  Не

снова сюда в новом рождении, а туда, к Господу, или, во всяком случае, в пути внемирные, которые к Господу ведут. Это и есть изъявление духа,   ...  не   «стерильный теософский дух»,  который Вы   так   высоко   цените,   а  настоящее   сильное   дыхание   Духа  в Человеке божьем. Подлинный дух отзывает в царство Духа, ложный же дух, даже «очень стерильный», даже задрапированный в очень «белые одежды»,   ...  даже ищущий очень   «узкие  врата»,— воз­вращает в царство мира, ибо подлинный Дух — во Имя Божье и Царства Его, а ложный дух — во имя свое и царства мира, которым он соблазнен и от которого ему некуда деваться. У ложного духа нет перспектив вне мира сего. Блаватская сама, с полным и ничем не   прикрываемым   бесстыдством,   разверзает   яму   своей   сугубой озабоченности этим миром. К этому миру пытается она привязать и саму божественную справедливость. Вот что пишет она: «Резкое различие в  судьбе  людей,  роскошь,  в которой утопают  одни,  и нищета, от которой страдают другие, рождение одного человека в грязной трущобе,  а другого — в великолепном дворце,   ... — все это неизбежно вызывает вопрос: чем виноват первый ребенок, что ему досталась такая горькая доля, и чем заслужил другой, что на его долю выпали такие счастливые условия? Е с л и     т а     и     д р у г а я   д уш а       с о з д а н а       Б о г о м ,   т о      к а к       п о м и р и т ь      с       э т и м       б о ­ ж е с т в е н н у ю       с п р а в е д л и в о с т ь       и       б о ж е с т в е н н у ю       л ю ­ б о в ь ?» (Блаватская, там же, стр. 402. Разрядка моя. — Б. Л.-Б.). А вот еще: «Один умирает через несколько часов после рождения, другой доживает до  100 лет,  один совсем не рискует согрешить, а  другой  подвергается  риску греха  и  вытекающего  из  него  по­смертного страдания... Как объяснить э т у  я в н у ю   н е с п р а в е д ­л и в о с т ь» (там же, стр. 402. Разрядка моя. — Б. Л.-Б.).

Вот теософы и ухватили Бога за бороду! Не что-нибудь там, ... в прямой несправедливости уличили. Я даже не берусь рассмат­ривать построения Блаватской с точки зрения подлинной религиозно-философской и мистической эзотерики, которая при­нимает свободу зла в мире как последствие и аспект той первоначальной свободы, из которой творит сам Бог, которую Он, как Творец, пожелал даровать и человеку, творению своему, во имя полноты и совершенства, во имя Любви. Теософское невежество и не слыхивало о таких глубинах, ... вся теософская «эзотерика» уместится в единую дробь истинной эзотерической христианской мистики и философии. Блаватская вместе со всеми трудами, тайными доктринами, истеричками-последовательницами, вроде Безант, проваливается в единый параграф Якоба Бёме, как ореховая скорлупка в темноту космической ночи. Однако, оставим эзотерику и обратимся к ясности христианского Откровения, поскольку Вы, дорогая Л. Я., настаиваете на своей духовной связи с христиан­ством.   Ясность  же  христианского  Откровения  воистину  велика. Она способна озарить космос мистики и высветить в нем теософскую скорлупку. Так значит, «Будем верить в Бога, а главное — Богу! но все-таки, чтобы нам не пришлось «плохо думать о Боге», поможем Ему, восстановим божественную справедливость, тем более что Блаватская уже нашла за Бога правильный ответ: «С точки зрения учения о перевоплощении самое понятие о «незаслуженной» доле исчезает; если душа воплощается по кармическим причинам на короткий миг, у нее впереди другие воплощения, в течение которых она соберет все заслуженные ею плоды» (там же, стр. 403) Какой духовной «высотой» дышат эти слова, не правда ли, дорогая Л. Я.? Сколько в них почти стерильного «бескорыстия»!?! Как чисты и белы должны быть одежды жрицы, исповедующей культ такой «справедливости»! Все в порядке! Долой страх божий, долой раскаяние! Неудача нынешнего рождения будет сквитана следующим шансом! Как «высоко» и «достойно» Ваше, дорогая Л. Я., стремление примирить низменный прагматизм теософии, толкую­щий о собирании душою заслуженных ею плодов, с христианством. где все зиждется на искуплении душой человеческой своей вины перед Господом, где все дышит страданием о мире и тварной природе, обреченной на смертную долю по вине человека, соблазнившегося змеиным посулом «стать, как бог», и тем совлекшего в грех не одного себя, но все Творение. «Душеспасительные» мотивы Блаватской просты. Есть мир и человек в мире, пусть даже она и называет мир претенциозно космосом. На самом деле, ничто, кроме царства мира, закона мира и справедливости мира не действительно в теософской подоплеке. Закон Кармы есть закон мира, справедливость кармического воздаяния в перерождениях есть справедливость мира, справедливость судебная, справедливость преступления и наказания. Раздача теософией равных шансов ду­шам в кармической перспективе очень напоминает коммунисти­ческую идею. В этическом основании того и другого гнездится низменная и завистническая тема равенства, ...но не равенства людей перед Богом, а всеобщего равенства и уравнения всех со всеми. Теософией, как и большевизмом, двигала обида и жажда сквитаться, только это был не простой квадратный материализм «здесь и сейчас», а чуть более усложненный материализм «здесь и там», «сейчас и потом», т. е. в этой жизни и в следующих, в нынешнем дне и в завтрашнем. Но сколь ни сложней теософский материализм материализма коммунистического, и тот и другой есть безбожие и низость, закрепляющая человека в материи мира, обрекающая его на дурную бесконечность времен, ибо и «здесь», и «там» теософии есть все тот же падший космос, все та же мате­риальная природа. Теософское «потом» так же остается в дурном времени греховного мира, как в нем разворачивается и теософское «сейчас».

назад далее




© 2005 Б. Левит-Броун