"на Бога надейся" (софия)
На главную Карта сайта Написать Найти на сайте

Кастинги на сериалы, съёмки фильмов и сериалов. Пробы в кино. кастинг, ТВ, съемки, шоу-бизнеса, кандидаты, портфолио, кино, сериалы, кинопробы Актёры и актрисы. Кастинг ТВ

Проводятся кастинги на сериалы, а также кастинги в кино. Яндекс должен быть рад :) о кинопробах на кастинге

Я
Как я себя понимаю
Как они меня понимают
Мои любимые герои
Избранные работы моего отца (фотохудожник Леонид Левит)
My Brando
Новости моей творческой жизни
Моя мать и её музыка (пианистка Мира Райз)
МОИ ТЕКСТЫ
Поэзия
"пожизненный дневник" (из книги стихов)
"строфы греховной лирики" (из книги стихов)
"лишний росток бытия" (из книги стихов)
"вердикт" (из книги стихов)
"звенья" (стихи)
Проза
"Внутри х/б" (роман)
"Чего же боле?" (роман)
"Её сон" (рассказ)
"Евангелист Антоний" (книга которой нет)
"Свободное падение" (ситуация поэта)
Человек со свойствами / роман
Публицистика
"как я устал!" (очерк)
"похороны по-..." (очерк)
"об интуиции" (4 наброска)
"убийственный город" (эссе)
мои интервью
панчер (эссе)
Жоржик (эссе о Г. Иванове)
Философия
 "на Бога надейся" (софия)
"рама судьбы" (софия)
"Зло и Спасение" (софия)
ИЗОСФЕРА_PICTURES
Хомо Эротикус (эротическая графика)__________________ Homo Erotikus (erotic drawings)
Как я видел себя в возрасте..._Selfportraits at the age of...
Юношеская графика (годы бури и натиска)________________ YOUTH - (years of "Sturm und Drang")
Графика (рисунки разных лет)____________________ DRAWINGS of different years
Строфы греховной лирики (рисунки)__DRAWINGS for poetry
ФОТО/цвет__открытие Италии PHOTO/colour__DISCOVERING ITALY
ФОТО/черно-белые__экстремумы молодости PHOTO/BLACK & WHITE EXTREMES OF YOUTH
ФОТО/цвет/гений места/Киев__PHOTO/colour/genius loci/Kiew
1 ФОТО / ЭПОХА ДИДЖИТАЛ PHOTO / DIGITAL AGE
2 ФОТО / ЭПОХА ДИДЖИТАЛ PHOTO / DIGITAL AGE
АУДИОСФЕРА_SOUNDS
JAZZ и другое
Jazz performances
Видео/аудио/инсталляции
ДНЕВНИК
КРУГ ИНТЕРЕСОВ


поиск
 

Страницы:  1  2  3  4  5  6  7

"НА БОГА НАДЕЙСЯ"

 О ТРУДНОСТЯХ ВЕРЫ И ЛЕГКОСТИ БЕЗВЕРИЯ, О СМЫСЛЕ, ДУХЕ И ЧЕЛОВЕКЕ

(избранные фрагменты из частной переписки)

Изд. «АЛЕТЕЙЯ» СПб 1998
ISBN 5893290453

 

 

 

«СЕРДЦЕ МОЕ ГОВОРИТ, ЧТО КНИГА МОЯ НУЖНА
И МОЖЕТ БЫТЬ ПОЛЕЗНА. ... ОТ НАС УЖЕ ДОВОЛЬНО
БЫВАЕТ ПРОТЯНУТЬ РУКУ С ТЕМ, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ,
ПО­МОГАЕМ ЖЕ НЕ МЫ, ПОМОГАЕТ БОГ, НИСПОСЫЛАЯ
СИЛУ СЛОВУ БЕССИЛЬНОМУ. ИТАК, СКОЛЬ БЫ НИ
БЫЛА МОЯ КНИГА НЕЗНАЧИ­ТЕЛЬНА И НИЧТОЖНА,
НО Я ПО­ЗВОЛЯЮ СЕБЕ ИЗДАТЬ ЕЕ В СВЕТ И ПРОШУ
МОИХ СООТЕЧЕСТВЕН­НИКОВ ПРОЧИТАТЬ ЕЕ НЕСКОЛЬ­КО РАЗ... »

                                                      Н. В. ГОГОЛЬ

 

 

 

 

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

От автора 

 

_________________________________сайтовая страница 2    

ИЗ ПИСЬМА К А. от 21 ДЕКАБРЯ 1994 г.    

ИЗ ПИСЬМА А. от 22—25 ЯНВАРЯ 1995 г

1.   О гениальности в связи с духовным феноменом Ницше

ИЗ ПИСЬМА К А. от 4 ФЕВРАЛЯ 1995 г.

ИЗ ПИСЬМА А. от 17 ФЕВРАЛЯ 1995 г.

2.   Трагедия — «следовательно» или трагедия — «однако»

3.   О воле к власти над обстоятельствами

4.   О догме и христианской догматике

ИЗ ПИСЬМА К А. от 21 ФЕВРАЛЯ 1995 г.

ИЗ ПИСЬМА А. от 28 ФЕВРАЛЯ 1995 г.

5.   О свободе

6.   О рабстве ума

7.   О вопросах и ответах

8.   Об анонимности

9.   О законах природы и «законах» духа

10.   О своевременности Богоявления

11.   О разуме большом и разуме малом

12.   Как я уверовал

13.   О любви

14.   Об образованности и зашлакованности

 

_________________________________сайтовая страница 3

15.   О самодостаточности

ИЗ ПИСЬМА К А. от 10 МАРТА 1995 г.

ИЗ ПИСЬМА А. от 27—30 МАРТА 1995 г.

16.   О духовном аристократизме и духовном плебействе

17.   О богочеловечности и «реальном человечестве»

18.   Об афоризме — «Жить — значит умирать»

19.   О творчестве как разоблачении жизни

20.   Сопротивление трагедии жизни как потеря лица

21.   О духовной мускулатуре

22.   «Кто я и зачем я?» — две перспективы ответа

23.   Метафизика ада (Хайдеггер)

24.   О сопротивлении и несопротивлении жизненной трагедии: про­тиворечия в понятиях

25.   Убожество эпикурейства

26.   Симптом эстетической личности

27.   О духовном и душевном

28.   О психологической проницательности и духовном зрении

ИЗ ПИСЬМА К А. от 3 МАЯ 1995 г.

ИЗ ПИСЬМА А. от 28 МАЯ 1995 г.

29.   О бесконечной борьбе с воинствующей пошлостью

30.   Об иронии

31.   О пессимизме жизни и оптимизме жизни

 

_________________________________сайтовая страница 4

32.   О неуместности разумных санкций в духовной жизни

ИЗ ПИСЬМА К А. от 13 ИЮНЯ 1995 г.

ИЗ ПИСЬМА А. от 27 ИЮЛЯ 1995 г.

33.   Кое-что о «духе» книги Освальда Шпенглера «Закат Европы»     

34.   О наслаждении трагическим

35.   О путях жизни:  их качестве, целях и средствах

36.   О смысле пророчества

ИЗ ПИСЬМА А. от 11—13 АВГУСТА 1995 г.

37.  Об основаниях веры

38.   Неподвластное

39.   Духовный континум

40.   Подвиг веры

41.   Загадка последней надежды

 

_________________________________сайтовая страница 5

ИЗ ПИСЬМА К А. от 15 АВГУСТА 1995 г. (ответ на письмо от 27

июля)

ИЗ ПИСЬМА А. от 30 АВГУСТА 1995 г.

ИЗ ПИСЬМА К А. от 11 СЕНТЯБРЯ 1995 г.

ИЗ ПИСЬМА А. от 22 СЕНТЯБРЯ 1995 г.

ИЗ ПИСЬМА К А. от 3 ОКТЯБРЯ 1995 г.

ИЗ ПИСЬМА А. от 14 ОКТЯБРЯ 1995 г.

42.   О травмированности психики и здоровье души (проблема выкупа)  

43.   О мирском и духовном критерии достижений

44.   Об инфантильной запальчивости и светской вежливости

45.   Об эмоциональности философствования

46.   Экстремизм и принципиальность

ИЗ ПИСЬМА К А. от 27 ОКТЯБРЯ 1995 г.

ИЗ ПИСЬМА А. от 4 НОЯБРЯ 1995 г.

47.   «...рассчитывать на Бога...»???

48.   О духовном существовании и о «духовных средствах» существо­вания

49.   О жизнеучительстве

50.  Еще о «психах» и «нормальных»

51.   Об   «общечеловеческих констатациях»   и  двух  типах  общечело-вечности

52.   О несовместимости духовности с тепличностью

53.   О суде совести и Божьей помощи

 

_________________________________сайтовая страница 6

54.   О категорическом императиве и отношении к заблудшим

ИЗ ПИСЬМА К А. от 2 НОЯБРЯ 1995 г.

ИЗ ПИСЬМА А. от 28—30 НОЯБРЯ 1995 г.

55.   О вратах широких и вратах узких

56.   О белых одеждах

57.  По ту или эту сторону бытия?

58.   Информация,... наука,... вера

59.   Кармический соблазн

60.   «Но», — явившийся дьявол

61.  Воскресением, а не перевоплощением!

62.   Кому обещаны блаженства во Христе

63.   Человек есть не одна душа, но и — Лицо!

64.   Не Бог, а человек виновен в муке мира!

65.   О ненависти к разуму

66.   «Человек выше космоса»

67.  Духовное и магическое

68.   О недуховности теософии

69.   Личность: личина или сущность? Духовная иерархия личностей 

70.   О «запашке душевненьком»

71.   Еще раз о роли разума

72.   Христианский взгляд на теософские основания

ИЗ ПИСЬМА А. от 26 АПРЕЛЯ 1996 г.

ИЗ ПИСЬМА К А. от 8 МАЯ 1996 г.

ИЗ ПИСЬМА А.  от 12 МАЯ 1996 г.

 

_________________________________сайтовая страница 7

73.   Об этике и «этике»

74.   Об эстетике, эстетиках и этической теме служения

75.   О культуре и о том, что выше культуры

ИЗ ПИСЬМА К А. от 6 ИЮНЯ 1996 г.

ИЗ ПИСЬМА А. от 26 ИЮНЯ 1996 г.

76.   Об общении духовном и общении предметном

77.   Об абсолютности христианской этики

78.   О смысле и назначении

79.   О субъективности и объективности

80.   К вопросу о сущности культуры

81.   Еще раз о различии между духовным и душевным

ИЗ ПИСЬМА К А. от 10 ИЮЛЯ 1996 г.

ИЗ ПИСЬМА А. от 19 ИЮЛЯ 1996 г.

82.  О смысле жизни — (иллюзия или реальность?)

83.   Борьба за смысл и борьба за бессмыслицу

84.   Человеку нужна вера!

85.   Об иерархической лестнице реальностей

86.   Разговор о смысле, духе и человеке есть один и тот же разговор! (Два отношения к любви и смерти)

________________

 

 

ОТ АВТОРА

 

Текст, который автор хочет предложить читателю, образован на фрагментов подлинной переписки. Имена участников ее не имеют для текста значения. Поэтому они условно сокращены либо вовсе опущены. Заглавной буквой «А» обозначен сам автор. В тексте соблюдается единственное важное подразделение  - на письма Автора и письма к Автору.

Существо предлагаемого текста религиозно, хотя разговор проходит между верующим и неверующим. Третий участник этой переписки  — верующая, но имеющая серьёзные расхождения с Автором.

Формально текст носит характер диалога, хотя по сути это скорее монолог, ... авторский монолог со вставками встречных реплик. Так сложилось естественно и без принуждения. Просто каждый писал столько, сколько чувствовал необходимым для самовыражения.

Даты, сопровождающие приводимые отрывки из писем, позволит читателю представить себе период и время, в которое происходит эта переписка, хотя первый фрагмент не означает ее начала, последний — конца. Автор рад сообщить, что все участники приводимой переписки живы и здравствуют по нынешний день, то есть день, когда пишется это короткое предисловие.

Почему возникла переписка, или, верней, почему в ней вдруг разыгралось столь напряженное общение? Кто знает! Почему вдруг налетает ветер и начинается шторм? Морякам, которые должны выскочить на залитую палубу и бороться со стихией, это неизвестно. А если известно, то неинтересно, потому что бороться все равно надо. Видимо, безбожный штиль нашего времени так мертв, что любое слово веры вызывает в нем штормовые последствия. Но раз возникают еще волнения и возмущения, значит зеркальная поверхность стоячих вод еще не сделалась зеркалом, значит еще не кончилась жизнь и не пресеклась духовность.

Это  вселяет надежду!

февраль 1997

P.S.  Заранее приношу мои извинения читателям за возможные, и увы! нередкие, опечатки. Текст сканировался с уже опубликованной книги, и процедура распознания, которую я поручил ($!!!) некоему специалисту, определенно оставляет желать лучшего.

 

****************************************

 


«Когда я связываю бессмертие че­ловека с ХРИСТОМ,
то я совсем не хочу сказать, что бессмертие сущест­вует
лишь для тех, которые сознательно верят в ХРИСТА.
Проблема глубже. ХРИСТОС существует и для тех,
ко­торые в него не верят».

                                                               Н. А. Бердяев

 

ИЗ ПИСЬМА К А. ОТ 21 ДЕКАБРЯ 1994

 

Были  очень  рады   твоей   посылке.   Письмо,   наконец,   проливает  свет на   твои  будни   и   занятия.   Все   идет   как  и   полагается   для твоей,  уже  сформировавшейся окончательно,   жизни философа  и затворника. У нас на телевидении есть такая рубрика:   «СЧАСТЛИВЫЙ   СЛУЧАЙ», но   там про другое, а у тебя свое, неповторимое.

………………………………………………………………………………

Присланная работа о Кришнамурти свидетельствует об окончательном выборе тобой философской платформы. Мне оказались ближе куски социально-философские, Л. Я. — религиозно-мистические. Последние годы она упорно вгрызается в эту область, и тут ты попал в цель.

Писал тебе уже, что потрясен Шпенглером, а так как он все время кланяется Ницше, то я решил прочитать «ВОЛЮ К ВЛАСТИ».    Настоящий Злой Гений, но гений».

 

ИЗ ПИСЬМА А. ОТ 22—25 ЯНВАРЯ 1995

 

«Ты говоришь — «Счастливый случай»? Не думаю! Где ж он ... случай-то? Ты вспомни, ... вспомни, каким я рос, каким я был в свои растрепанные юные годы! Был-таки, вопреки искреннему твоему изумлению. Был, вопреки твоим стараниям сотворить из меня то, что тебе мыслилось и разумным, и счастливым по жизни. А ведь не вышло из этих стараний ничего! Мой юно-шеский пессимизм, конец которого ты иронически прогнозировал на «…примерно, года через два...», не только не иссяк, но окреп, возмужал и заявил себя уже не просто утренним туманом сырого юношеского горевания, но выношенно-трагическим мировоззрени­ем. Ничто из твоего не привилось моим глубинам: ни рационализм, ни прагматизм, ни носомвверхностъ. А вышло как раз то, чего ты более всего желал не допустить: «неудачник». Нет определен­ности в практической жизни, нет одобрения «светом», а уж тем более — успеха, нет даже просто конкретной, доступной пониманию «нормального человека» работы или хотя бы желания как-то «по­зитивно произрастать» в жизни, — ничего нет, ... хотя не суще­ствует и ничего более комического для меня, чем думать о себе, как о неудачнике. То, что открыто и совершается во мне, стоит за гранью удачи и неудачи, хотя «строителям счастливой жизни» из-за низкой разрешающей способности их зрительного аппарата это может, наверно, видеться неудачничеством. Знаю я таких. Встречать не раз приходилось.

То, что я называю жизнью, а называю я жизнью внутреннее существование, духовную экзистенцию, как это определяет в по­нятиях современная философия, — то, что я называю жизнью, не происходит, даже не начинается по эту сторону удач и неудач. По эту сторону жизнь есть лишь движение деревяшек-фигур по дере­вянной доске простейшего сюжета, расчерченного на белые квад­ратики успехов и черные квадратики невезений. Жизнь же, как экзистенция, вся — по ту сторону шахматной доски и возможных на ней комбинаций. Те, кто пытаются проецировать экзистенцию на шахматный мирок деревянных человечков и деревянных побед, ... те, значит, остались по эту сторону. Экзистенция — не шахмат­ный ферзь. Ее не втащишь за край мантии в эту поганую жизнь. Нет, ... шалишь, ... самому в иной мир переселиться придется. Грешно мне притворяться, что, дескать, я весь там, что ничто от меня не присутствует в шахматном мирке деревянной этой жизни, но одно знаю: что мое живет и страдает здесь, по эту сторону шахматной доски, тому и должно страдать, ... страдать, гореть и сгореть. Что от мира сего, тому предстоит истлеть, осыпаться, отшелушиться от нетленного существа.

Большинство людей, мною в жизни встречаемых, остались, увы! целиком по эту сторону да еще и приросли к ней. И даже наш общий друг В., которого и ты, и я так нежно любим, не в силах разорвать корней, держащих его в мертвой почве жизни. Ты рекомендуешь мне держаться за него, но дело теперь обстоит так, что это он дер­жится за меня, как за средство, если не спасительное, то уж на­верняка кислородное. Сам он так до сих пор и не может, не смог духовно доразвиться. Он и теперь все тот же, хоть и стареющий уже, юноша, подающий надежды неординарностью, радующий и удивляющий своими особыми точками зрений, но не способный к обобщающему плодотворному усилию в духе. Виолончель его при нем, конечно, но, мне кажется, он и сам ощущает, что не в силах извергнуть себя целиком через музыку. Есть у него незаурядное ли­тературное дарование (нам всем это памятно по его удивительным письмам, которые оказали немалое влияние на мое формирование как прозаика), но писать он практически не способен, ибо... ИБО!!!

Ибо имеет неизжитую и парализующую внутреннюю ориентацию на одобренность жизнью, ... на успех, ...на отзыв, ...на лучшевсехность. Он гордец, а гордость убивает духовную жизнь и духовную волю. Не по ошибке — видит Бог! — не по ошибке числится гор­дыня в смертных грехах. Она пожирает энергию дерзновения, она отравляет неизлечимым нарциссизмом, вечной озабоченностью со­бой,   вечной   оглядкой  на  окружение.   У  гордеца  страх  неудачи всегда сильней воли к творчеству. Самовыражение захлебывается и малодушных опасениях — «как-бы-невпросачить». На такой ду­ховной основе невозможно созидание! Созидает человек из бесстра­шия  духовной  свободы — если  не  из  полной  безоглядности,  то, наверняка, из мужественной решимости. Творчество есть мужество! Противоположное  состояние  есть  духовно немужественное  и нетворческое.   Духовная  немужественность — основное  свойство  окружающих меня мужчин. Они легко увядают в своих творческих начинаниях, не получив скорого одобрения жизнью. Кто спивается, кто просто  гаснет  в  пошлой бытовщине,   а,  между тем,   каждый  них мог бы и состояться в известных масштабах.

На твое замечание о попадании в цель и об «упорном вгрызании в религиозную   сферу»   Л.   Я.   замечу,   что   никакого   попадания, собственно, не было, как не было и прицеливания. Просто религиозный  мир — это  вселенная,  и  там все друг другу братья  по вере,   надежде  и  любви.   В  эту   «цель»   нельзя  попасть  способом умственного прицеливания, нельзя ее себе наметить как проблему. Нет, в эту цель лишь можно всей судьбой угодить, т. е. просто войти в этот мир, чтобы уже никогда оттуда не возвращаться. Мы в Л. Я. видим друг друга, мы видны друг другу, потому что летим  одном небе. То, что тебе представляется «упорным ее вгрызанием в сферу»,  есть  в  действительности  лишь  простая  и  необоримая тяга души, достигшей через страдания, через первородные интуи­ции и духовный опыт больших высот, чем те, на которых обитаешь ты. Духовные высоты достигаются страданием и духовным опытом страдания.  В страдании,  которое есть глубочайшее человеческое состояние, — в страдании получает человек те основные интуиции, которыми он проницает мир, которыми способен просветлить и сами  эти страдания.  Тебе ведь тоже ведомы высоты.  Настолько ведомы, насколько ты желал и умел страдать. Там, где ты оста­навливался, там прекращалось восхождение. Где ты не умел или не желал больше страдать, там путь вверх сменялся путешествием по равнине.

Если я способен понимать чужую душу, Л. Я. — человек тра­гедии. Этим объясняется, я думаю, наше незапланированное сход­ство, обнаружившее себя с самого начала и не умевшее себя скрыть даже против очевидной нашей с ней взаимораздражаемости. Есть сходства более глубокие и значительные, чем поверхностная при­язнь и легкость общения. Теперь понимаю, что когда Л. Я. кричала мне, что мои стихи никому «там» не нужны, она лишь пробовала этим сказать, что сама уже прошла страшный и мучительный путь никомуненужности, духовной невостребованности. Она пыталась воззвать ко мне из глубины своего экзистенциального опыта. Могло здесь быть и некоторое желание уязвить (от раздражения, с которым человеку страстному бороться нелегко), но главное, что взывало из глубины, была правда, тяжелая правда собственных страданий, и она не умела никак иначе выразить, выкрикнуть себя. Сегодня я склоняюсь к мысли, что это было даже не столько неумение, сколько невозможность. Трудно передать внутренний опыт счастья, но внутренний опыт трагедии — просто невозможно! Не каждому можно посоветовать читать Н. А. Бердяева. Не по силам это встанет тому, кто не открыл для себя «простой» самоочевидности, что истинное не есть доказанное, что откровение истины не только не гарантируется обстоятельностью аргументации, но обратно пропор­ционально аппарату доказательств. Тот, кто не знает этого душой, верней, кто не извлек еще из своей души этого знания, данного ей от века, кто не научился слушать голос души и верить ему, тот «справедливо» возмутится всем своим невыгоревшим рациона­лизмом, когда столкнется у Бердяева с таким, например, вопросом-проблемой: «Откуда так твердо известно, что истинное есть наиболее доказанное? Быть может, доказательство стоит на пути познания истины, как препятствие встреченной необходимости. Творческая философия должна освободиться от соблазнительной власти дока­зательства, совершить акт отречения от этого безопасного приспо­собления к необходимости», — возмутится и скажет: «...не-е-ет, это плохой философ, он меня не убеждает!»

Дух на разных уровнях избирает разных. Он сеет свои семена лишь в приготовленную почву души.

Ты пишешь, что прочитал «Волю к власти» Ницше! Насколько мне известно, собственно Ницше не успел написать это сочинение, а лишь готовил, задумывал его. То, что было издано его сестрой (после кончины философа) под названием «Воля к власти», есть ее же (сестры) стряпня. Это было надергивание из его черновиков и передергивание набросков. Впрочем, не в этом даже дело. И без «Воли к власти» Ницше было суждено стать злым гением XX века. Тут спору нет. Вот что смущает меня в твоем отзыве о Ницше, так это упор на слово гений. Ты пишешь: «Настоящий Злой  Гений,  но  гений».  Мне  хотелось бы,  чтоб  ты сказал так:

«Настоящий Злой Гений! Увы, злой». Увлечение демонизмом и прельщение «эстетическими красотами» зла есть опасная духовная неразборчивость, свидетельствующая о глубоких внутренних непо­рядках. Духовная жизнь имеет нравственную окрашенность. Она проникнута этой окрашенностью до самых глубин. Иисус Христос в избрании духовного пути стоял перед бездной основной этической проблемы: попустить ли злу или непреклонно воспротивиться ему. Проблематизм феномена Ницше в том, что помимо его воли в мир через него излилось зло. Его протест против удушливого мирка европейского мещанства был глубокой правдой и дерзновением мятежного духа, но внутреннее безбожие этого протеста отемняло цуховную ниву Ницше, делая ее полем цветов зла. 1 И здесь мне  хочется особо поговорить о гениальности, как она религиозно и философски раскрыта Бердяевым. Многое может проясниться в том свете и о Ницше.

Задумываясь о гениальности, перебирая примеры ее, я пришел к выводу, что определение гениальности у Бердяева наиболее глу­боко и принципиально верно: гениальность не есть определение степени одаренности, гениальность есть совершенно оригинальное качество духовной жизни, ни на что другое на свете не похожее. Гениальность — это необычайно сильное, превалирующее в лич­ности воление мира иного. Гениальность не есть превосходная степень сравнения в оценке дара. Она есть состояние духа, — такое состояние, при котором мир иной в помышлениях, надежде и прежде всего в страстном порыве активного уготовления перевешивает для человеческой личности смысл и ценность этого мира. Если ты дашь себе труд перебрать, как это сделал я, лишь несколько примеров гениальности, то ты заметишь, что есть общее, как бы родственное, у всех ее изъявлений. Там, куда восходила гениальность человеческая, мы всегда находим пограничные состояния этого мира, достижение горизонтов, касание предельных рубежей. От творений гения всегда веет воздухом чего-то иного, запредель­ного, немыслимого в этом мире и для него невозможного. Душа безошибочно узнает эту встречу. Она распознает ее и радуется ей даже среди скорбного трагизма, потому что есть радость превыше скорби мира сего. Это радость осияния божественным светом, это момент совершения, даже если и только духовно-символического, божественных ценностей, момент духовного перехода по ту сторону, момент трансценденции. У Рубенса, например, был грандиозный живописный дар, но я не могу говорить о гениальности Рубенса. Рембрандт же волею гениальности достиг духа вершин. Он ходил под конец своей жизни одной ногой уже по искупленной земле и потому духовно владел тайной возвращения блудного сына. Пре­красный пример уловления гениальности, а равно и отсутствия гениальности (ведь через понимание отсутствия гениальности косвенно выражает себя и понимание самой гениальности) — короткий отзыв Л. Я. о Горовице после того, как мы все слушали его концерт в  Москве.   «Никуда  не  зовет!» — сказала  она  и  была,   конечно, права, несмотря на весь возмущающий пианистическую добропо­рядочность максимализм такой речи. Есть у Горовица взлеты, есть приближения к предельному, но душу, императивно, максималистически требующую трансцендирования, душу, ищущую мира ино­го   превыше   всех   тяготений   мира   сего.   Горовиц   действительно никуда  не   зовет  даже   и  всем  неоспоримым  своим   клавишным волшебством.  В  целостном художественном образе он  больше от мира   сего,   чем  ради  мира  иного.   Гениальность — органическое качество Рихтера.  Хуже ли, лучше ли,  более или менее удачно, но он всегда в активном,  почти агрессивном устремлении в мир иной. Его душа титанически борется с этим миром и титанически жаждет мира иного. Он ищет не просто художественного события, ...  он ищет преображения,  требует совершения чего-то сверхвозможного. Отсюда и столь доминантно звучащий трагизм его твор­чества. Понимает он или не понимает, а лишь ощущает невыразимо, но его дух уже не желает простой игры эстетическими ценностями. К этому еще может тяготеть его громадный дар артист, но дух — нет. Это и есть гениальность, когда дух не может удовлетворить себя   предопределенным   культуре   символизмом,   когда   он   ищет вырваться  (или,   точней,   ворваться!)  в  духовный   реализм,   ищет сгустить духовное до плотности господствующей реальности, что само по себе есть трагическая невозможность, потому что в пишем мире — мире богоотпадения и искупления — господствует реаль­ность физическая, а не духовная. Стремление вырваться из физи­ческого  в  духовное,   сделать  идеальное  реальным -     вот отличи­тельная  черта  гениальности.   Она  (гениальность)  всегда   имеет  в пределе своих духовных стремлений и творческих напряжений не символ лишь, не только образ прекрасной преображенной жизни, но достижение самой этой жизни.  Сущность гениального деяния изумительно выражена была Пастернаком, сказавшим:   «ВСЕ НА СВЕТЕ ДОЛЖНО БЫТЬ БОЛЬШЕ СЕБЯ, ЧТОБЫ БЫТЬ СОБОЙ!» Всякое движение творческой гениальности — это стяжание мира иного,  требование его,  страстное и категорическое.  Гениальность живет на вершинах, где смыкается предельное воление мира иного с невозможностью его достичь. Там, где обитает гениальность, там духовно отрицается этот мир, как падший, как требующий искуп­ления и конца. Гениальность есть категория религиозная, каче­ство веры.

Ницше представляется мне сложным именно в аспекте рели­гиозном. В нем было поистине гениальное чувство протеста против этого мира, страстное отрицание его, но в нем почти совершенно отсутствовало желание мира иного. Он не веровал душой в иной мир, он хотел разрушить отвратительный для него мир духовного Мещанства, но силами этого же мира — волей, агрессивностью и беспощадностью   мира   сего.   Его   сверхчеловек  должен  был  стать превышением человека,  но в нем слишком прочитывался зверь. Так, я думаю, и всегда, когда отрицается граничность сил чело­веческих, когда игнорируется зависимость человека от божествен­ных первоисточников, когда не верится в мир иной и не стяжается мир иной, — человечность, даже объявив восхождение к сверхче­ловечности,  в действительности неизбежно опускается в бесчеловечность. Нельзя отвергнуть богочеловеческий лик без того, чтобы рано или поздно не проступила сквозь дым отвержения звериная морда. Ницше искал человеческими средствами добиться сверхче­ловеческого, а только погубил на этом пути человечность. Сохранима же человечность, сам человек,  лишь как Образ и Подобие Божье, как сын Отца Небесного, как творение шестого дня. Для Ницше вера не стала живительной силой, да и трудно было уловить хоть искру живого религиозного огня в выродившемся и форма­лизованном европейском христианстве конца XIX века.  И не открывая Бога в себе, Ницше решил умертвить Бога. Так возник его «Антихрист», так он возжаждал демонизма, так стал он демоном европейской философии, всего европейского духа. Тут обозначили себя пределы его духовных сил. Этот истинный творческий гений очутился в адском тупике безбожия, оказался неспособен на пре­дельное усилие гениальности, то самое усилие, о котором толковал Серен Кьеркегор, усилие веры. Оттого его философский голос часто срывался в визг — визг бессильной ярости и разрушительного демонизма. Он не простил ни себе, ни миру неспособность разорвать пелены падшести собственными силами. В помощь же призвал он вместо Бога силы ада.

Это и есть, с моей точки зрения, феномен злого гения Ницше, или, иначе говоря, религиозный феномен Ницше. Тут развернулась настоящая высокая трагедия, ибо всякая трагедия духовного дерзания есть высокая трагедия. Образ Ницше вызывает одновременно преклонение и мучительное сострадание, но проповедь Ницше предполагает непреклонный духовный протест. Томас Манн писал, что часто  при чтении Ницше  душа в муке отворачивается от этого визжащего, слабого телом и душой, но гениального своим страданием человека. У Ницше много глубоких мыслей, много подлинной провидческой  мудрости,   но Бердяев   прав,   когда  говорит   о  его философии, как философии в целом, что она часто мелка и даже банальна, хотя гениальна сама судьба, само страдание Ницше, сам его духовный протест. Проникновенна мысль Бердяева о том, что Ницше — искупительная жертва за грехи новейших времен Евро­пы. Ницше заплатил страшной ценой трагедии безверия и тяжких духовных   мук   за   грехи   европейского   гуманизма,   за   восстание Ренессанса, за неизбежно последовавший кризис веры, за небывалое торжество вечного буржуа (ведь буржуа — самый распространен­ный, самый устойчивый человеческий тип; понятие обыватель — всего лишь транспонирует проблему буржуазности из басового клю­ча философии в скрипичный ключ бытовщины). Ницше — это агония старого европейского духа. После такой агонии возможно лишь ублюдочное полуидиотское существование духовного парали­тика. Современный европейский ползучий рационализм и прагма­тизм и есть это состояние духовного паралича и нравственного идиотизма. Он не способен уже даже и на любовь ко злу, не способен плениться его «прелестями», как ими пленялся Ницше. То было великое отчаяние. Сегодняшнему обессиленному старому миру не по плечу и оно. Но я обращаю еще раз твое внимание на то, что именно это отчаяние, этот тупик безбожия и породил прельщение «красотами» зла. Породил и способен вновь порождать. А потому не стоит слишком увлекаться злыми гениями. Воздух этих увлечений неблагоприятен для души.

Что до твоего упоминания о Шпенглере, то с его основной идеей я познакомился еще в России. Она эстетически соблазнительна, в ней тоже есть прелесть зла, очарование рока, но для меня она не­привлекательна, потому что гранична. Она слишком хорошо видит близкое, не испытывая никакого притяжения к дальнему. В своих построениях Освальд Шпенглер заочно представляется мне больше сочинителем-фантастом, чем духовидцем. Он нарисовал впечатляю­щую картину предреченной смерти культур, но совсем не чувствовал бессмертного, не понимал природы духа! Он тяготеет к этому миру и не интересуется иным, он чувствует времена и равнодушен к веч­ности. Вся его концепция целиком умещается в этом мире. Ей ни для чего не нужен мир иной».

 

ИЗ ПИСЬМА К А. ОТ 4 ФЕВРАЛЯ 1995

 

«С большим интересом прочли твое гневное письмо и не могли не признать, что, кроме отличного стиля, оно вполне убедительно и последовательно отстаивает философскую линию христианской догматики. С этой точки зрения ты прав, и я рад, что ты нашел ее и взял за опору в своих рассуждениях о жизни и мире. Видимо, она соответствует твоему характеру и склонностям.

Правда, история философии знает и несколько других точек зрения на эти же предметы, и они также имеют обширную литературу и сонмы сторонников. Шпенглер, например, обращает вни­мание на существование восьми мировых культур, которые неза­висимы и изолированы друг от друга. В каждой свои представле­ния, верования, традиции.

«Жизнь — трагедия», — пишешь ты, и я согласен с тобой,  с

этой констатацией. А дальше?..

ТЫ:  «Жизнь — трагедия, следовательно...»

Я:  «Жизнь — трагедия, однако...»

Дальше без Ницше уже не обойтись, ибо требуется выяснить, есть ли у данной конкретной личности ВОЛЯ к ВЛАСТИ над обстоятельствами, которые редко благоприятны. Например, у твоей пластичной и изящной И. такая воля есть, что видно без микро­скопа. Есть и другие примеры».

 

ИЗ ПИСЬМА А. ОТ 17 ФЕВРАЛЯ 1995

 

«Иногда  я  задаю  себе  вопрос, — о   ...   мучительный  вопрос! — в чем несчастье наших судеб? Самообман...? Увы ... самообман!

А как еще назвать задавание ответов?!

Ведь это же не  вопрос,  в самом деле, когда заранее знаешь

ответ!

Мне бы спросить уж, скорее, — почему? Да, вот именно, почему

это несчастье наших судеб?

ПОЧЕМУ НЕ МОЖЕМ МЫ ПОНЯТЬ ДРУГ ДРУГА?

Не хотим?

Шпенглер обращает внимание, ... восьми мировых культур, ... независимы и изолированы,  ... представления,  ... традиции...

Но мы-то с тобой от одной и той же культуры, мы листья одной ветви, ветви великой русской культуры, одной из наиглу­бочайших культур, культуры апокалиптической, бесстрашно от­вергающей все серединное, бесконечно обеспокоенной непригоднос­тью мира сего для богочеловечности.

Как могли мы, живя и дыша одним и тем же духом, впитать столь разное, верней, как случилось, что в тебе не очнулось это простое внутреннее знание, ... знание души о том, что никакого «однако» не существует?!

2 Я говорю: «Трагедия, — следовательно...»

Ты говоришь:  «Трагедия, — однако!»

Но что «следовательно»? И какое «однако»?

Хочешь ли ты сказать своим противопоставлением, что мое основополагающее чувствование — жизнь есть трагедия, и, следо­вательно, смысл жизни есть трагический смысл — неверно? Хочешь ли ты сказать, что твое «однако» означает возможность отыскать в жизни какой-либо иной, более обобщающий и масштабный смысл? Хочешь ли ты сказать, что существует духовная возможность безоблачно предаться радости жизни, игнорируя ее трагический смысл, начисто отрешившись от искупительного смысла земного существования? Но ведь это означало бы замкнуть себя в ужасающе плоском и поверхностном мире, лишить себя доступа к глубинам жизни. Ведь глубины открываются на высотах трагедии. Что ре­ально означает твое «однако» — что, мол, жизнь, конечно, траге­дия, но я... признавать этого не желаю, потому что это портит мне настроение? Да может ли человек надеяться остаться живым и чувствительным к каким-либо вообще проявлениям жизни: к радости, к озарению, к творческому экстазу, в котором приоткры­вается Рай, — если он (человек этот) утратил чувство глубины жизни, которое и есть трагедия?

Неужели может привлекать мыслящего человека бытование на аккуратно подстриженном надушенном газончике внутреннего бла­гополучия, колюче отгороженного от вопиющей человеческой про­блематики, которая есть ужас, нераскаянное метание, слезы, кровь, страдание и стенание твари? Может ли человек предаться этого рода «благоденствию» за задернутой шторой, спокойно принимая идущий за окном дождь за хорошую погоду?

Ты приводишь в пример историофилософский плюрализм с его «другими точками зрения на те же предметы» и «сонмами сто­ронников»! Но разве разнузданность беснующейся на стадионе тол­пы для тебя более убедительна от того, что насчитывает одномо­ментно минимум сто тысяч «сторонников»? Разве тебе от этого менее отвратителен звериный лик человекостада? Так и душа твоя разве не знает, вопреки любым точкам зрения и любым количествам их сторонников, что жизнь — трагедия, что попытки уклониться от этого главного смысла жизни не только бесполезны, но и чреваты потерей лица, утратой образа?

Раз ты соглашаешься с моей основной констатацией: жизнь — трагедия, то уже не может идти речь ни о каком «однако». Любое «однако» должно будет рано или поздно упереться в признание вроде того, какое прозвучало когда-то, когда я, не в силах больше выдержать твои непобедимо оптимистические напевы, встал с на­мерением покинуть твой дом. Помнишь, что ты сказал тогда при­мирительно и слегка смущенно? Ты сказал вот что: «Понимаешь, мне так долго было в жизни плохо, что я не могу позволить себе «роскоши» думать и говорить о плохом!» Но что означает это «не могу себе позволить «роскоши» думать и говорить...»? Это означает, чтo «я» ставит искусственную границу своему сознанию, своему проницанию глубин, своему движению в духовном мире. Есть очень много объяснений и оправданий такому самоокорачиванию, есть много «точек зрения», с которых можно мирно взирать на духовное мещанство, но всякий раз, как эти «точки зрения» про­никают в философию (или еще хуже — основывают философию, как эпикурейство или аристотелевский рационализм), они только принижают ее, только убивают духовное дерзновение и закрывают духовные глубины, пестуя тип культурного обывателя. Тут не поправят дел ни обширная литература, ни сонмы сторонников, ибо Подлинное духовное ориентирование происходит не по рецепту философского авторитета, не по «убеждаемости» большинством голосов, а по глубинным интуициям внутренней жизни. Как ни усиливайся в умственных знаниях о предмете, а душа свое твердит. Пушкин выразил эту тихую и непреклонную правду души, сложив так: «В глубоком знанье жизни нет, я проклял знаний ложный свет...»! И как раз мы с тобой происходим из той самой культуры, из которой не произрастает никакое компромиссное «однако». Здесь не в том дело, что невозможна радость, что невозможен света луч, миг экстатический и блаженный, а в том, что ни радость, ни луч света, ни миг блаженства не могут стать смыслом мира сего. Мир этот непригоден ни для счастья, ни для блаженства. Он сотворен и пал, а стало быть, назначен к искупительному страданию.

3 С волей к власти у тебя вышла порядочная путаница. Воля к власти, как  основной предикат жизни, как признак «породы», как средство к «повышению породы и качества жизни», что исповедовал воспевал Ницше, — это идолатрия похоти власти. У Ницше воля власти выступает как первосущность бытия, и об этом нужно можно говорить отдельно. Что же касается воли к власти над обстоятельствами, которую ты упоминаешь вообще и, в частности, в отношении И., то здесь, насколько я понимаю, речь идет не о чем-то демоническом, претендующем на первосущность, а скорее о функции некоей сверхзадачи. Речь идет о воле к власти над обстоятельствами, которые, как ты справедливо замечаешь, «редко благоприятны». И понятно, что ты подразумеваешь обстоятельства материального мира, неблагоприятные для достижения некоего духовного смысла, их превышающего.

Итак, сверхзадача есть достижение смысла, а функция этой сверхзадачи — воля к власти над обстоятельствами, неблагоприятными для достижения смысла. Если ты внимательней вглядишься и эту ситуацию, то ты не сможешь не заметить, что в самой завязке, в самих посылках есть неустранимое противоречие. Раз смысл почитается нами за нечто сверхматериальное (а это и не может быть иначе, ибо если смысл власти над обстоятельствами материален, то тогда обстоятельства и есть сам смысл, а владение ими есть владение смыслом, т. е. счастье, гармония и довольство, что невозможно, так как воля к власти над обстоятельствами предполагает не только непрестанную, но и, в конечном счете, безысходную борьбу длиной в жизнь, а борьба с враждебными или, как ты говоришь, «неблагоприятными» началами не есть и не может быть счастьем, но лишь вечным добыванием счастья) — ... итак, раз смысл есть нечто сверхматериальное, то он никогда и никак не может быть обретен через что-либо материальное. Воля же к власти над обстоятельствами порождена материальной не­взгодой и направлена на материальное укрощение этой невзгоды, этой «неблагоприятности». Духовный смысл никак не добывается из власти над материальными обстоятельствами, над неблагопри­ятными или враждебными человеку стихиями бушующей грешной плоти мира сего. Да и сама эта власть есть, по преимуществу, призрачное господство, ибо даже истребовав все силы, всю судьбу человеческую и сожрав ее без остатка, обстоятельства все равно вдруг восстают, выходя из-под контроля, и убивают своего неза­дачливого  «властелина».

Духовное не добывается из материального, потому что стихия материи падшего мира есть стихия, окончательно враждебная миру духа. Материя и материальное может выступать лишь губителем, но никогда не творцом духовного. Это духовное способно просвет­лить материю, осиять ее, одухотворить: так духовный замысел ваятеля живит мертвый камень. Живит, ... но не оживляет!

Надо лишь обратить лицо к действительности, чтобы увидеть, с какой неотвратимостью духовно самоуничтожались все, кто ставил себе задачу овладеть обстоятельствами, как условие достижения или усовершенствования духовных содержаний. Сколько их, ху­дожников и поэтов, вознамерившихся властью над обстоятельст­вами освободить себя от нищеты, непопулярности, незамеченности, пожинали лишь рабство и духовное саморазрушение, становясь, в обмен на эту самую пресловутую «власть», продажными возлюб­ленными тоталитарных режимов, баловнями снисходительных дес­потов, лизоблюдами сильных мира сего, наконец, просто угодли­выми исполнителями мещанского заказа на пошлость. Сколько их было и есть, отложивших сокровенное во имя преодоления «вре­менных трудностей», так сказать, лишь на период борьбы за власть над обстоятельствами?! А многие ли из них умели, желали, ... смели впоследствии вернуться к заветному? Говорят — «И единож­ды солгав ...», а воля к власти над обстоятельствами требует лжи многократной, укоренившейся. Без лжи нет и не может быть власти над обстоятельствами. Никакой власти! Власть добывается именно ценой самоизолгания, причем добывается она лишь призрачно, ибо в действительности это обстоятельства владеют «властелином», а не наоборот. Да, именно владеют, потому что взимают за контроль над собой столь страшную цену, что это уже никакая

не власть, а сущее рабство, это не контроль над обстоятельствами, а контроль обстоятельств над тобой.

Есть, однако, и настоящая, непризрачная власть над обстоятель­ствами. Она хорошо прослеживается в той же действительности, где обитали поэты, художники, писатели, музыканты, изъявившие волю к невластвованию, но зато непреклонно настоявшие на свободе своегo духовного пути. Это те творческие личности, которым довелось остаться неизвестными или иметь  лишь посмертную извест­ность. Вот они-то как раз и владели обстоятельствами. Владели в том единственно непризрачном смысле, что не допустили волю к власти до властвования, т. е. не дали обстоятельствам тиранически диктаторствовать в их духовной судьбе.

ПОДЛИННАЯ   ВЛАСТЬ   НАД   ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ — ЭТО ОТKA3 ОТ ВОЛИ К ВЛАСТИ И ИЗЪЯВЛЕНИЕ ВОЛИ К НЕВЛА­СТВОВАНИЮ.   Это  вступление на трудный  путь  сужения  своей экзистенциальной зависимости от обстоятельств. Это путь аскезы — тяжелое дело охранения асептики своей духовной среды.    

ВОЛЯ  К  ВЛАСТИ  НАД  ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ  ЕСТЬ  ВОЛЯ ЖИЗНЕННОЙ УДАЧИ, ВОЛЯ К ОРГАНИЗАЦИИ ЖИЗНИ КАК УДАЧИ.  Духовный  опыт показывает,  что культивирование этой воли разрушительно для духовного пути личности. Нельзя думать, что возможно дозированное  овладение  обстоятельствами.  Нельзя надеяться, что можно тут соблюсти некую меру и не навредить своему духовному миру, не нанести ущерба качеству своих сущностных содержаний. Духовный опыт опровергает это. Жизнь не дает беспроигрышных вариантов, не располагает набором компромиссных полуудач, полурешений. Это лишь может казаться близорукому взгляду обывателя.  Духовные повреждения неизбежны при вступлении на путь воли к власти над обстоятельствами, и чем больший  отрезок этого пути пройден,  чем большего удалось на этом пути «достигнуть», чем более ты сумел овладеть обстоятельствами, тем шире области некроза в твоем внутреннем мире. Полностью овладевший обстоятельствами есть уже духовный труп. ОБСТОЯТЕЛЬСТВА,     БЛАГОПРИЯТСТВУЮТ ЛИ ОНИ ИЛИ НЕТ, — СУТЬ МАТЕРИАЛЬНЫЙ МИР,  Т.  Е.  САМА ПАДШАЯ ЖИЗНЬ В СОВОКУПНОСТИ СВОИХ ГРЕХОВНЫХ ОКОЧЕНЕНИЙ. У духа нет  альтернативы  отвержению  этой  жизни,   этого  мира! Пути   духа   не   пересекаются   с   миром...   пути   духа   пресекают   и рассекают этот мир. И в этом изъявляет себя трагический смысл жизни. Нет места, ... нет зазора ни для каких «однако»! Любые возможные  «однако» не от смысла жизни, а от ее бессмыслицы,  не от духа, но от мира сего.

Теперь относительно И. и того, что тебе «видно без микроскопа». Судя по выводам, которые ты делаешь, микроскоп все-таки не помешал бы! Ты, к сожалению, наблюдаешь лишь поверхность явления и совсем не видишь его глубин. Ты чувствуешь в И. волю, но заблуждаешься относительно характера этой воли. То, что тебе видится как воля к власти над обстоятельствами у И., есть на самом деле ее непреклонная воля к жертве. То, что И. совершает в совместной жизни со мной, есть жертвоприношение, на которое способны лишь избранные, лишь призванные. Нет, ... это не горькая жертва, это жертва-милость, потому что И. верит в смысл и значение того, что я делаю. Ради этой веры она отказывается от личной артистической судьбы, хотя, как ты знаешь, она совсем не бизнес-леди, а талантливый художник по костюму. То, что она теперь делает, есть величайшее и добровольное насилие над собой, над своим призванием, ежедневный ничем не измеримый мораль­ный урон от общения с миром квадратноголовых, которые «гордо» именуют себя деловыми людьми. Что за «дела» у этих деловых людей, рассказывать тебе не нужно. И. сознательно идет на это, потому что только так она может обеспечить мою ежедневную утреннюю прогулку с записной книжкой, мои философические экскурсы, ... наконец, издание моих книг. И. — это живое вопло­щение того, о чем покойный Р. Нем-ский говорил (кивая, кстати, в ее сторону головой): «Если поэту повезет на этом фронте, ... считай, ему во всем повезло!» Уверяю тебя, он знал, о чем говорил, потому что сам он в своей судьбе оказался невольной жертвой более сильной и отнюдь не жертвенной личности. Воля к овладению обстоятельствами в случае И. есть воля к самопожертвованию во имя чего-то, что видится ей более ценным, чем ее собственная судьба, и, более того, духовный успех чего она рассматривает и как личное свое осуществление. То, что делает И., есть трагическое событие ее таланта и счастливое событие ее духовного пути, ее судьбы, которая определяется одним простым и веским словом — СЛУЖЕНИЕ! Не уверен, что ты до конца поймешь, что это такое. Я и сам не в силах постигнуть этого до конца, но знаю, что ответить на это могу лишь одним — неукоснительностью моего творческого бдения. Иначе та милость, которую я принимаю, есть просто наглое злоупотребление.

Как видишь (если видишь!?), жизнь трагична. Она вознаграж­дает трагическим и за любовь. И без всяких «однако»! Потери в личной артистической судьбе, ... возможно, потеря самой артис­тической судьбы, которую несет И., есть трагическое обстоятельство жизни, и парадоксально, именно с этим трагизмом связана глубина ее жизни, ибо решение ее добровольно, а значит, она по воле приемлет трагическое в свою судьбу. Лишь очень большой и очень духовный человек решится на такое. Ввергнуть себя добровольно в смрадную пучину воли к власти над обстоятельствами для того, чтобы защитить от смрада и грязи другую судьбу, другую душу, — это воистину ЖЕРТВА! Нам с тяжкими нашими эгоамбициями и помышлять о таком невозможно. Наш шанс на спасение — это наше творчество, незапятнанное, непродающееся, не обусловленное ни волей к власти над обстоятельствами, ни какими бы то ни пило иными волями кроме воли к свободе. Собственно, всякому спасение в творчестве. Только надо его найти, ... найти свое творчество и сотворить. Творчество И. — в ее СЛУЖЕНИИ!

Если ты хорошенько пороешься в «других примерах», которые у тебя «есть», то ты наверняка заметишь — только там сохранялась и сохранилась первородная чистота творческого процесса, где не было никакой воли к власти над обстоятельствами. Лишь слепые случайности успеха еще могут быть (и то не всегда!) безвредны для творца. Тот же, кто становится на путь делания успеха, кто начинает овладевать обстоятельствами успеха, тот гибнет как творец в процессе этого овладения. Духовный опыт показывает, что наиболее перспективно для духовного восхождения и расцвета бывало всегда устранение творца от жизни, а то и его прямое жизненное «падение». Так совершалось окончательное расставание с обстоятельствами и вхождение в мир духа. Что это страшно... что это трудно, — никто не оспаривает. Только третьего не дано. Не дано и второго. Есть только это да еще пушкинский «случай, бог-изобретатель». Судьба может случайно оказаться счастливой, ... так сказать — волею судьбы. Но она не может быть изготовлена счастливой по воле к власти над обстоятельствами. Иначе это уже не творческая, не духовная и, собственно, не человеческая судьба. Такая судьба увязает в ницшевском «слишком человеческом»,  и это, увы, удел большинства. Но ведь не большинство — предмет нищего обсуждения. Большинство-то как раз и бьется всю жизнь в тенетах воли к власти над обстоятельствами, и жизнь с беспо­щадной «щедростью» одаривает своих горемычных детей все но­ны ми и новыми обстоятельствами (главным образом, неблагоприятными!), чтоб не давать угаснуть воле к власти.

Вывод же мой из всего вышесказанного следующий: тот, у кого наблюдается симптоматика воли к власти над обстоятельствами, меть либо разрушенная личность, либо личность в процессе разрушения силами и соблазнами этого падшего мира. На путях воли  власти над обстоятельствами предается дух, теряется Образ и Подобие Божье и гибнет душа «во славу» властвования материей мира. Тот же, кто идет путем духа, тот принимает неблагоприят-ствование, а равно и благоприятствование обстоятельств, как слепой жребий мира сего, как цену искупления. Он не вступает в борьбу за переделывание неблагоприятных обстоятельств в благоприятные (что вовсе не означает непротивления злу!), ибо он знает, что путь воли к власти над обстоятельствами есть путь тупиковый, ... путь рабства у мира, путь неизбежной духовной смерти. Идущий путем духа отвергает обстоятельства этого мира, ... любые: благоприятные и неблагоприятные — как незначащие. Он идет своим путем. То, что происходит во внешней судьбе такой личности: признание или забвение,  успех или провал, известность или безвестность, — все это выбор слепого случая. Случай может...! А может и не...! Как бы то ни было, это не есть существенное, ... не это есть существенное духовной судьбы. Жан Габен сказал как-то, будучи уже восьми­десяти лет: «Успех? Я всегда работал, ... много работал! А успех — его   могло   и   не   быть!»   Человек   не   властен   искоренить   в   себе стремление к разделенности, жажду быть узнанным в единственной и неповторимой своей индивидуальности, не волен перестать желать быть понятым и духовно принятым. Этого он не властен, не волен и не должен в себе искоренять, ибо самим Господом он сотворен не одиноким, но открытым к братьям своим, к сочеловекам в духе Божьем. Но по достоинству своему человек властен, волен и должен отвергнуть  волю к власти  над  обстоятельствами как  искушение соблазном   мира,   как   рабство   у  князя  мира   сего.   Всякий,   кто отвергает волю к власти над обстоятельствами, ослабляет тем самым власть   обстоятельств   над  человеком,   над   его  духом   и  духовной судьбой.

Мир наш поган! Он пал, он греховен и в чудовищности своей предназначен к искуплению первородного греха, печать которого лежит на нас всех. Обстоятельства этого мира есть обстоятельства грехопадения, ... обстоятельства гнойных извержений и расколов, трещин и бугрений коросты греха.  Обстоятельства мира сего ир­рациональны,   как  иррационален  в  глубине  своей  сам  грех,   как иррационально само зло. «Рационализм» жизненных обстоятельств и  «рациональные» способы их контролирования — лишь придур­коватая иллюзия клопа-обывателя, ползающего по поверхности и сосущего с поверхности. Лишь этому клопиному разумению воля к власти над обстоятельствами может видеться как «воля к власти*. В действительности же это есть воля к рабству у обстоятельств. В глубине своей — это не что иное, как согласие на устроение себя в грехе. Это как если человек провалился в нужник, но, оценив все   трудности   выкарабкивания,   решил,   что  легче  остаться  там плавать,  овладев  обстоятельствами нужника,  т.  е.  прежде всего научившись игнорировать запах. МЫ ВСЕ ПРОВАЛЕНЫ В НУЖ­НИК! ИЗ НУЖНИКА НЕТ ДРУГОГО ВЫХОДА, КРОМЕ КАРАБ­КАНЬЯ ВВЕРХ.  У НАС НЕТ ДРУГОГО СПОСОБА СОХРАНИТЬ СЕБЯ  КАК  БОГОЧЕЛОВЕКОВ,   КРОМЕ  КАК  ВСЕМИ  СИЛАМИ ДУХА НАШЕГО ВЫКАРАБКИВАТЬСЯ ИЗ НУЖНИКА,   ...  ВЫ­КАРАБКИВАТЬСЯ,    ИГНОРИРУЯ,    ОТВЕРГАЯ   ЕГО    «ОБСТОЯ­ТЕЛЬСТВА», А НЕ ЖЕЛАЯ ИМИ ОВЛАДЕТЬ! Чем лучше человек властвует обстоятельствами, тем больше он погружен в мерзость ЖИЗНИ. В совершенстве овладевший обстоятельствами нужника — это тот, кто пустился по нему в дальнее плавание. Потому от него и запах такой! Хочешь ли ты сказать мне, что тебе это неизвестно?!

Помилосердствуй!

К чему они, все «другие точки зрения на эти же предметы» со всей их литературой и сонмами сторонников, если такой запах? Какие точки зрения могут обосновать, оправдать перепачканность мерзостями жизни? На них на все довольно одной «совести лютой». Да и ноздри тоже покоя не дадут. С ними не поспоришь на концептуальных уровнях!

Чистоту хранить надо, ... вот и все!

И никаких точек зрения.

И никаких  «однако».

4 Хочется особо поговорить о том месте твоего письма, где ты  пишешь,

что я «вполне убедительно и последовательно отстаиваю философскую линию христианской догматики». Действительно, ос­нования моей этики — христианские религиозные догмы. Я приемлю христианские догмы как естественную духовную среду обитания. Воздух христианских религиозных догм охраняет челове­ческую душу от удушения адогматической беспринципностью мира. Духовный мир христианской догматики есть единственное приста­нище, единственное убежище во вселенной, где человеку возвра­щается память о том, что он человек, а не зверь, что он — боготворение, а не продукт природы, что он единственный сотворен но Образу и Подобию Божию, а не просто рожден, как плоть от грешной плоти природы. В убежище христианской религиозной догматики душа, которую многие из нас позабыли, очищает себя от житейской мерзости, которую многие из нас давно перестали почитать за мерзость.

Конечно, если кто желает непременно считать себя обезьяной, то никак нельзя ему в этом воспрепятствовать. В укреплении обезьяннего самосознания очень существенную роль играет, кстати, культивирование воли к власти над обстоятельствами. Это ведь и есть путь, которым до сих пор предпочитает идти человечество, — обезьяний путь овладения обстоятельствами — путь удлинения руки с помощью палки, а потом — стрелы экскаватора, ... а потом — самолета, и так далее. За свою историю человечество заметно продвинуло технические средства плаванья в дерьме. Воля к власти над обстоятельствами дала человечеству то, что оно гордо именует прогрессом.

Существует, однако, в человечестве и иная симптоматика, симптоматика духа. И дело каждого человека, верней, его проблема, чему склонить свое избрание. Я говорю — проблема — потому что от этого избрания зависит, останется ли личность личностью или превратится в ловкое дерьмоплавающее.

Ты употребляешь слово — догматика, вкладывая, по-видимому, отрицательный смысл в понятие догмы. Но в действительности догма есть всегда глубочайшее. За ней всегда последнее слово, ибо она представляет духовную аксиому. Всякая призванная философия зиждилась и зиждется на симптоматике духа, на интуициях пер­вичных духовных аксиом. Они-то и есть ДОГМЫ. Поверхностность и духовное плебейство рационалистических философий в том и заключается, что они нечувствительны к догме, не различают симптоматики духа, не признают духовные первоинтуиции акси­омами, а вечно пытаются обосновывать либо оспаривать их, как теоремы. Рационалистов всегда раздражал догматизм, им мешала и мешает духовная аксиоматика. Они еще могут признать рели­гиозное творчество как пророчество, но отказываются признать его как философию. Они отрицают возможность религиозной филосо­фии на том основании, что она не оставляет им места для спора. Не оставляет же места для спора именно догматическая часть религиозной философии, та самая аксиоматика духа, на месте которой плебеи-рационалисты желали бы видеть вечное царство теорем. Но тот, который не принимает дух как догму, тот, который думает, что духовные аксиомы можно проблематизировать до уров­ня теорем, тот рискует угашением собственного духа. Нету догм в мире материальном, в мире относительности, в мире скоротеч­ности и тления, где все неустойчиво, краткосрочно и, в конечном счете, бесцельно. В ДУХОВНОМ МИРЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ДОГМЫ! СОВЕСТЬ, ВИНА, ОБРАЗ И ПОДОБИЕ БОЖЬЕ, ЛЮБОВЬ, СВО­БОДА, ЗАПОВЕДЬ ТВОРЧЕСТВА — ЭТО ВСЕ ДОГМЫ! Более того, они и жить могут лишь как догмы! Стоит только отнять у них непререкаемость догм, как начинается духовный распад личности. Начинается конец! Тот, кому удалось доказать себе, что совесть — не догма, ... тот, кто стал обсуждать совесть как теорему и искать ей доказательств, как ищут доказательств теоремы, ... тот сам превратился в теорему, которую едва ли можно надеяться с успехом доказать. То, что на рассудочных уровнях рационализма представ­ляет проблему и недоказанность — теорему, — то на уровнях ду­ховных, или, иначе говоря, религиозных, представляет самооче­видность, в доказательствах не нуждающуюся, — аксиому, или догму! К примеру, на рассудочных уровнях возможен нравственный плюрализм. На духовно-религиозных уровнях плюрализм нравст­венности есть простая безнравственность. На уровнях религиозной догматики невозможна сама постановка вопросов через «однако», потому что «однако» означает необязательность, недогматичность следствий, проистекающих из духовных и нравственных причин, а значит на равных допускает духовное и бездуховное состояние, нравственное и безнравственное решение. Догматика, если это ду­ховная, а не мирская догматика,  означает прорыв сквозь пелены падшего мира к первореальностям духа, ... проницание сквозь мирские  второ-   и  третьереальности,   где  царствует  проблематизм относительности,  в духовную первореал ность,  ценности которой человек не устанавливает через доказательства, а принимает как данность, открывает в себе как дар и сокровище. Это и есть христианские догмы. Они знаменуют то, что лежит в основе духознания, и сама их незыблемость есть гарантия незыблемости человеческих и богочеловеческих оснований.

Всякий безрелигиозный дух чуждается догм, потому что не имеет интуиций о единстве богочеловеческих и человеческих основа­ний. Такой дух вообще не способен проникнуть до оснований. Он всегда живет не ниже глубин умственного. Он обречен на жизнь в серединном, на отрезанность от глубинного. Шпенглер, например, наблюдает разъединенность культур и на этом основании строит гною концепцию. Оттого концепция его близорука и скучна. Она не зовет, она констатирует. Безбожники вообще не любят звать, потому что не знают, куда и зачем надо звать. Они живут в серединном и знают только середину. Они обитают там, где обитает большинство, не ведающее глубин, — в мире вторичности, в мире поверхностных несходств, где нет и не может быть ничего догматического, и идиоматического, ... абсолютного. Из своей утопленности во второреальностях и третьереальностях истории Шпенглер не видит ду­бинной первореальности, и оттого торжествуют в его концепции разъединение и смерть. Тем же, кто видит первореальность духа открывается более глубокая истина, истина о единстве, торжеству­ющем над разъединенностями, ... истина о вечном нетленном, по­беждающем смертное время и тлен. Под разностью культурных ростков человечества обозначается единая духовная основа (скон­центрированная, кстати, в религиозной христианской догматике), приступает та глубина, где сквозь все различия становится очевидным, что в самом главном все люди — братья, ... что все мы — дети единого ОТЦА! Разнообразие явлений Бога в истории (а отсюда и разнообразие исторических культур!) есть лишь ступенность Откровения. Господь открывается людям там и так, где и как они способны принять Богооткровение. Разъединенность духовная, разность культурная, вражда и распря человеческая — это последствие грехопадения и богоотпадения мира, это болезнь распада единой духовной ткани творения на клочья враждующей плоти. Это в плотской вражде и распре торжествует разъединение, это в вечной войне тел люди не узнают друг друга и остаются взаимно чужды. В глубочайших же духовных основаниях: в любви, в страдании и сострадании, в ответе перед совестью, в творческом поиске и вдохновении, в стремлении к свободе и в переживании свободы — во всем этом люди едины. Они похожи друг на друга своей сокровенной глубиной и в сокровенном узнают друг друга. Есть фанатизм плотской вражды, часто прикрываемый религиозными призывами, но в духе своем это не религиозное. Здесь падшесть торжествует над богосыновностью людей, плоть празднует пиррову победу над духом, антихрист глумится над Христом. Так карается грешный человек. Так правит князь мира сего. Но в первоглубинах лежит единство всечеловечес­кой богосыновности, единство вечное, недоступное тлению. Дости­гая глубин, дух человеческий торжествует над разъединенностью и тленом. Так любовь, например, есть абсолютное и универсальное. Ей покорны не только все возрасты, но перекрестно и все расы, все цвета кожи ... Любовь рушит стены человеческой распри, обращает в дым все вековые различия, потому что она подымает из глубин вечное человеческое единство, единство всех со всеми в момент, ког­да совершается духовное открытие лица любимого, когда творится она — ЛЮБОВЬ! То, что, к сожалению, часто наступает потом: крах любви под давлением распри, под ярмом традиций взаимной разъ­единенности людей — есть торжество греховной плоти, по опреде­лению враждебной духу, обреченной истреблять любую духовность. Победа догмы любви над адогматизмом бесконечных форм челове­ческой распри — это поистине богочеловеческое событие в нашем больном мире. Потому и говорит Бердяев, что любовь — «редкий цветок».

Трудно миру восходить на высоту абсолютных ценностей, не­изменных в силу самой своей богоданности. Трудно человеку жить на высотах духовной аксиоматики, но именно она заключена в религиозных догмах, и потому я безоговорочно принимаю догма­тику в качестве духовного основания моей личности. Очень близка и родственна проблеме отношения к религиозной догматике про­блема максимализма. Об этом также можно говорить отдельно, и не исключено, что мы затронем это в наших обсуждениях».

 

ИЗ ПИСЬМА К А. ОТ 21 ФЕВРАЛЯ 1995

 

«Я не знаю, кто еще мог бы написать такой яркий, глубокий труд. Как же ты владеешь свободно такой грудой материала и так красиво защищаешь Православие. Это мог бы сделать отец Мень. Я очень много слышала по телевидению его бесед для студентов МГУ («Благая весть», «Сын человеческий», «Свет во тьме светит»). Очень убедительно и даже чисто, но я ему не верю как лицу духовному (отец Мень, протоиерей Мень!). Я ощущаю уж очень светскую,   а   точнее,   земную   беседу,   а   не   приоткрытие   таинств, которые никогда и никому не будут открыты. Твой труд, «Анти-Кришнамурти», продолжает Меня. А если тебе прислать «Анти-Дюринга», что ты мне вернешь?

Сейчас на столе лежат: Клизовский — «Основы миропонимания новой эпохи», Блез Паскаль — «Мысли», Епископ Феофан — «О православии с предостережениями от погрешений против него», Епископ Игнатий Брянчанинов — «О смерти», Архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской)— «Философ будущего», Рудольф Штейнер — «Очерк Тайноведения». И я не боюсь разной информа­ции. Мое доверчивое и уставшее сердце найдет свой путь. Было бы  сердце.

……………………………………………………………………..

Почему после последнего твоего письма, которое пришло со сти­хами, я бросилась писать? Не потому, что хочу защитить Кришна-мурти! Я почувствовала твой гнев и раздражение в сторону моего любимого, но еще больше вопль, скорбь одиночества. «...ключи столь чудовищно закупоренного общения...» — это звучит как приговор к камере-одиночке. Неужели так и не с кем? Может, все бо­ится твоей агрессивности? Прости людям, что они другие, пожалей, не спеши с реакцией (она проходит). А где смирение? Где терпение? Доброта? Не пиши ничего о близких, даже если ты понимаешь, что они неправы, ... даже если это так и есть! Не прикасайся к их лич­ностям (а ты прикасаешься!), потому что потом ты себе не простишь! совесть замучает! Я до сих пор мучаюсь, а не у кого попросить про­щения. Каюсь, молюсь, а сама себе не могу простить.

В защиту, Кришнамурти, а точнее, что я для себя выяснила, хотя он не мой кумир (скорее, Шри Ауробиндо), — буду писать сбивчиво, так как книга у тебя, а у меня есть семь лекций, прочитанных им в Бомбее, и твой труд. «Свобода должна быть понята. Она приходит загадочно и неожиданно; она рождается из своего собственного внутреннего состояния». Но для этого нужен бдительный ум, который у нас превратился в раба (традиции, привязанности, культура, символы, идеалы, подражание и т. д.). А раз ум рабский, то без понимания своего полного рабства, без ОСОЗНАНИЯ этого, мы не можем быть свободны. (Я понимаю!). Жизнь для нас является неизбежностью, коль родились. Никакого оправдания и объяснения этой рабской жизни нет.  Как и тому, что жизнь — трагедия.  Осознав это,  мы становимся свободными от известного нам рабства, не боремся, не кричим, а становимся смиренными.  Вот откуда оно произрастает.  «Я полагаю, что индивидуальность возникает только тогда, когда мы полностью осознаём вкрадчивое влияние окружения и традиций, превращающих ниш ум в раба. Об индивидуальности можно говорить только тогда, когда ум осознает, как узка зона его свободы...»

Ну как? (Я понимаю!).

Еще мне нравится у него: «Состояние ума, который задает вопро­сы, гораздо важнее самих вопросов». И твоя реплика: «Смотря кто мыслит!», — меня не устроит, так как любые вопросы рабского ума дают ограниченные ответы. Осознание и знание! Недавно, в новом магазине «Роксалана», я увидела такой красоты цветок, что слезы брызнули из моих глаз. У меня не возникло желания спросить, сколько стоит, как зовут, приобрести. Нет, я полюбила его в один миг. «Жизнь нужно жить, ее нужно чувствовать и понимать». Не спорь со мной! Есть интеллект и есть чистое чувство (цветок). Ин­теллект рассуждает, спрашивает, взвешивает, уравновешивает, а главное, оправдывается. Чистое чувство — необыкновенное чувство! Когда соединяются интеллект и чувство — рождается смерть. Чис­тое чувство искажается интеллектом и рождается посредственность.

«Когда ум слушает, не сравнивая, не отрицая и не оценивая, тогда он может моментально прикоснуться к истине. Ум находится в состоянии понимания, и это понимание совершенно анонимно». Все великое анонимно, всякое истинное творчество анонимно (и  твое). Ты здесь прав, что гении всегда от Всевышнего. А это значит АНОНИМ! Это просто в гения, как в проводника, что-то попадает от Того,  о Ком и говорить нельзя.

Мне  бы  хотелось  уяснить  для  себя,  каким  образом  ты  стал таким  страстным  верующим?!   «Христианская   правда» — правда ли она для тебя? А я еще в поиске, в пути, и это меня радует! Может быть, как ты пишешь, моя живая душа не дает мне покоя?

………………………………………………………………………….

Убедительным для моих детских мозгов оказалось то, что все­ленские законы беспредельно точны и убийственно жестоки.

Есть единственный во Вселенной духовный Бог, который дал нам на погибель свободу выбора (ошибки), духовность, душу, ... эмоции.

...Наш Единственный, Вездесущий, к которому каждую секунду мы взываем: «Господи, помилуй! Наказуй, но не умерщвляй!» — обладает Духом великим и все прощает, все милует нас, стервецов, и просит — ПРИХОДИТЕ ЕЩЕ, КАЙТЕСЯ И ГРЕШИТЕ. Так догрешились, что на Земле не осталось ни одной пары детских глаз.

…………………………………………………………………………..

Еще интересная мысль, что знание нам приоткрывает Аноним, Бог, - тогда, когда чада его созреют. А как быть с Христом? Когда никто не узнал его, никто не поверил, кричали «распни!». Вовремя? Да если б он не воскрес, то и говорить бы не о чем было!

…………………………………………………………………………..

Насчет любви: «Только чистый ум знает, что такое любовь, он может делать все, что хочет, но у него нет опыта. Опыт не является учителем. Опыт — учитель достижения, учитель механических ве­щей, так же как и знание. Но ум, находящийся в движении познания, свободном от знания и опыта, не имеет ни прошлого, ни будущего. Только такой ум может то, что неизмеримо умом». Мне это понятно. Аминь!

И я могу принять это, не сражаясь с авторитетом, потому что и малообразованна, а это значит, мало зашлакована и не обременена какой тяжестью знаний, как Вы, СЭР! Да, Любовь! Да, любовь не от времени. Да, она безличная, да, она к одному и ко многим. Ты задержался на твоей же фразе в понимании Любви: «Любовь это никогда не ко многим, это всегда к одному, ... одному-единственному». Прочувствуй, как молитву: «Благословляю вас, леса, ... и в поле каждую былинку, и в небе каждую звезду». Это любовь одновременно к одному и ко всему. Мне это состояние знакомо, но удержать его долго не могу, оно безлично, хотя исходит и от меня. Любовь — это такая же тайна, как Смерть. Ощущение любви к Мирозданию, Вселенной, к Беспредельности мне очень знакомо, и речь здесь идет не о любви к единственному (мне это тоже дорого), но о Вселенской Любви.

А как ты относишься к такому понятию, как самодостаточ­ность? Напиши мне свое отношение к этому. Я представляю себе, что для личности очень важно ощущение самодостаточности. Я уверена, что отец и мать твои, В. с его виолончелькой, Р. с рояльчиком, обладают  этой самой самодостаточностью. Они гармоничные люди, их творчество — медитация и восхождение одновременно. У них просто другой Путь, прости им с высоты своей ступеньки Иерар­хической Лестницы Восхождения.

…………………………………………………………………………..

Я часто завидую Ал. Он осознает и чувствует радость, счастье. Благодарна Богу, что мы уже 18 лет вместе. Если б он был похож на меня, ну и плесень мы бы развели! Он меня спасает каждый день, хотя движемся мы в разных направлениях, и вряд ли в этой жизни нашим Путям пересечься. Я его люблю и не уверена, кто из  нас самее и правее».

 

ИЗ ПИСЬМА А. ОТ 28 ФЕВРАЛЯ 1995

 

«В Вашем письме, дорогая Л. Я., заключен целый мир жгучих вопросов! Переживания Ваши огненны, Ваши проблемы жгучи, противления страстны. Можно ли вполне ответить на все, что кипит, вопрошает и обвиняет в вашем письме? Я задаюсь этим вопросом и не могу дать себе на него однозначный ответ. Многое, что Вы переживаете как глубокую внутреннюю правду, может быть изменено или укоренено в Вас лишь Вами самой в духовном пути. Но о чем-то можно и говорить, и об этом я попытаюсь сказать.

Начну с раздраженного Вашего пассажа об «Анти-Дюринге». Понятно, что название моей книжки «Анти-Кришнамурти» Вас покоробило вдвойне. Во-первых, тем, что некто (я) ополчается на милого вашему сердцу учителя, во-вторых, потому, что Вам послышалось противное сходство с навязшим заглавием из присяжного марксизма-энгельсизма-ленинизма. Однако, оставляя в стороне раздражения, что, собственно, Вы хотели сказать Вашим вопросом. На что «прозрачно» намекали? На то, что мой «Анти-Кришна-мурти» — это лишь пустая бравада, лишь софистический экивок, в подоплеке которого — пустое самолюбование под девизом: ты говоришь «а», я буду говорить «б»? То есть, Вы Вашей отсылкой к «Анти-Дюрингу» хотели показать, что я действую, ... пишу лишь из чувства противоречия, так, что ли? Что если бы мне попался Дюринг, то я написал бы на него «Анти-Дюринг», а если б мне попался «Анти-Дюринг», то из-под моего пера возник бы Дюринг? Нет, дорогая Л. Я., Вы очень ошибаетесь на мой счет! Если бы «Анти-Дюринг» возбудил во мне духовное сочувствие, то я и думать бы не стал о противореченьях. Так было и с Кришнамурти. Если б он не вызвал во мне духовного протеста, то не появился бы «Анти-Кришнамурти»!

Попросту говоря, согласись я с  Анти-Дюрингом», я ответил бы на него еще одним «Анти-Дюрингом». Вы забываете, дорогая Л. Я., что мне не нужно и бесполезно жонглировать софизмами перед кем бы то ни было. Да просто нету этого «кого бы то ни было». Меня никто не слышит, и едва ли я могу надеяться быть услышанным при жизни, так что искренность и честность — по определению мои спутники.

Что касается отца Александра Меня, то его миссией, его священническим делом никогда и не было приоткрытие таинств, ибо религиозные таинства потому и зовутся таинствами, что никогда и никем, кроме самого Господа, приоткрыты быть не могут. Таинство и есть таинство, — этому миру оно всегда сокровенно, но открыва­ется в религиозном опыте личности, во внутреннем мире, в страст­ном и глубоко личном духовном стяжании. Будь то молитва или мгновение богоединства в творческом взлете, — но всегда из душев­ных недр, изнутри личности расцветает цветок Откровения, из глу­бин интуитивной первожизни восстает духовный вихрь, порывом которого и приокрывается то, что мы называем таинством. Любые Церковные обряды, любые самые торжественные тайнодействия останутся пустым формализмом внешней символики, если не проник­нуты идущим изнутри личности движением духа. И Святое Писание есть лишь набор странных и противоестественных земных ре­комендаций, если оно читается глазами пустыми, духом не осветленными. Духовное никогда не приоткрывается снаружи. Оно раскрывается изнутри личности. Священник же, как наставник и водитель, ищет привести человека к порогу духовного пробуждения, к сосредоточению на духовном, к размышлению над своей душой. Священник учит слушать душу и доверять ее голосу, доверять свое­му духовному опыту, из глубин которого могут приоткрываться бо­жественные таинства. Священник — это не медиум, не гуру-шарлатан (увы, к сожалению, часто и шарлатан!), священник — это отец и помощник в духовном пробуждении, наставник в пути. Сам же путь — всегда внутреннее и глубоко личное, как лично и то, Что в этом пути постигается и открывается. Исповедь, которую при­нимает священник, это облегчение бремени, снятие тяжести неисповеданных грехов и проступков, ... это помощь человеку распря­мить плечи, вознести главу и узреть, быть может, крупицу Божьего Света.

…………………………………………………………………………..

Вы спрашиваете, где мое смирение, где терпение, ... доброта? Что ж, по-вашему, мое смирение должно выразиться в согласии на явную для меня неправду или пошлость? Должен ли я терпеливо и «добродушно» замалчивать то, что есть мой напряженнейший внутренний смысл, из опасения поранить чье-то заржавевшее мышление, из страха потревожить чьи-то цветные мещанские сны, чью-то трусость, окопавшуюся в безопасной и бездуховной середине и боящуюся сунуться за ее пределы, потому что страшно там? Да, больно, ... да, и жалко бывает говорить неприятную правду, но не говорить ее — значит помогать процветанию этого изолгавшегося мира, значит умалять дух, ибо дух не живет в неправде. Вы пытаетесь воззвать ко мне христианскими заветами, и многие, уверяю Вас, пробуют так упрекнуть мою твердость, но, дорогая Л. Я., нельзя смирением предавать свою веру. Христианство для Меня — религия духовного мужества, религия суда совести над Миром, ... религия ненасилия, но и непопущения злу. Слово — что средство протеста, это универсальное средство ненасильственной борьбы,  ... очистительное пламя.

Вы задаете риторический вопрос: «Может, все боятся твоей агрессивности?» Это, собственно, и есть ответ. Конечно, боятся! Они не то что агрессивности, они и твердости малейшей выносить не желают. Пусть хоть что, ... лишь бы их не беспокоили, ... не трогали их больные вопросы. Можно подумать, что жизни вообще дано протекать в каких-то иных берегах, кроме как в берегах больных вопросов. Много они кричат, быстро дают обеты и заверения, бьют себя в грудь, а дойдет до первого трудного порога. до первой правды, и, глядишь, шарахаются, обижаются, ...не выдерживают. Так тем ведь и пробавляется грех. Страхом трудности живет, душевной ленью, духовной спячкой и искренним желанием, чтобы никто не будил. Тут не до терпения! Тут в колокола бить время! А что касается до того, что люди разные, как Вы говорите, «другие», то я и не против. Я не отрицаю разность, я ее утверждаю. На разности личностей все мировое цветение держится. Только разные между собой, люди равны в Боге, а это равенство означает, в том числе, и равноответственное стояние перед Богом, равнопричастность к божественной судьбе Творения, равнозаботу о душе единственной, которую Господь наш в каждого вдохнул. Нет мне возможности спокойно видеть безбожных людей среди бессмысленной их жизни. Тут нет мне смирения, ... тут покидает меня терпение и иссякает моя доброта (которой, Вы правы, у меня не слишком много!). А может быть, иссякает именно терпение, ... не знаю! Не могу я все знать, ... но и попускать не могу. Может и есть в вашем вопросе-упреке правда.

………………………………………………………………………..

5 Теперь к теоретической части Вашего письма. О СВОБОДЕ: 

 

 

Это верно, что свобода возникает из себя самой. Верно в том смысле, что она, собственно, вовсе не возникает, но есть. Она была до всего, искать корни ее — это значит пасть в бездны, которым нет конца. В приведенной Вами цитате (по-видимому, из Кришнамурти?!) есть правда и чувство глубины. Но в ней же, возможно из-за присущей этому мыслителю рыхлости понятий, содержится и нечто крайне поверхностное. С одной стороны, он говорит, что свобода возникает из себя самой, т, е. дает понять, что сколько ни исследуй, сколько ни разгадывай свободу, двигаясь вглубь, ты узришь только свободу, одну ее и ничего кроме нее, ты встретишь лишь это бесконечное возникновение из себя, которому нет ни объяснения, ни причины.

Но с другой стороны: «свобода должна быть понята». Это про­тиворечие. Это невозможность. Нельзя понять уму человеческому того, что больше него, что больше самого человека, что предвечней всего. Вы пытаетесь интерпретировать или перефразировать суждения Кришнамурти, говорите о рабстве ума и о том, что ум должен осознать свое рабство. Все это так, но все это никак не выводит к пониманию свободы. Понимать умом можно лишь непонимаемость свободы, лишь непроницаемость ее для ума. СВОБОДА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПОНЯТА УМОМ. СВОБОДА МОЖЕТ И ДОЛЖНА БЫТЬ ПОСТИГНУТА ДУХОВНО. Там, где человеческий ум бессилен двигаться дальше, где он видит лишь собственный тупик, там открываются горизонты человеческой интуиции, духовного постижения, и они воистину беспредельны. Неподвластная рационализации тайна свободы постигается духовно, интуитивно охватывается, и в этом интуитивном охвате видит человек бездну. Что есть бездна? Умственно она есть ничто, сведенное в несколько объяснительных и ничего не объясняющих слов, научно-математически она есть скупой символ, ничего общего не имеющий с человечностью, ибо ∞, значок бесконечности, выражающий бездну мертвом языке математики, не знает связи с человеком как духом, с его судьбой. Интуиции же человеческой бездна открывается как трепет мистического ужаса, как головокружение, как начало начал, из которого возникает все, из которого Господь навлекает Творение силой своей Безграничной Премудрости и Благодати. БОГ ТВОРИТ ИЗ СВОБОДЫ, КОТОРАЯ И ЕСТЬ БЕЗДНА ВСЕХ ПОТЕНЦИЙ. Так можно приблизиться к тайне свободы без ГО, чтобы убить эту тайну в застенке рационализации. Ведь рационализировавший свободу, додумавший ее до конца и, стало быть, увидевший ее конец, ее границу, уже тем самым подверг, подчинил свободу некоей превышающей и довлеющей ей необходимости. А если есть необходимость над свободой, то тогда вообще никакой свободы нет. СВОБОДА ЕСТЬ ЛИШЬ ТО, ЧТО НЕ ЗНАЕТ СОБОЙ НИКАКИХ НЕОБХОДИМОСТЕЙ. В соприкосновении проблемой свободы, а я сказал бы, с тайной свободы, открывается одно из самых удивительных человеческих качеств. Академик Ландау, ученый-рационалист, воскликнул когда-то, что, быть может, высшее могущество человеческого разума в том, что он способен понять то, что уже не в состоянии себе представить. Есть величие в этом свойстве острого человеческого интеллекта, но есть и граничность в нем. Я испытываю более глубокий восторг, я переживаю большее торжество, когда сознаю, что, БЫТЬ МОЖЕТ, ВЕЛИЧАЙШЕЕ МОГУЩЕСТВО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДУХА В ТОМ, ЧТО ОН — ДУX — СПОСОБЕН ПОСТИГНУТЬ ТО, ЧТО МОГУЧИ|Й ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ РАЗУМ УЖЕ БЕССИЛЕН ПОНЯТЬ!

Итак, свобода может быть лишь постигнута. Увы, дорогая Л. Я., в условиях несовершенного нашего языка это очень существенно, применяя тут такие понятия, как «донимать», «понимание», Кришнамурти дает иную и ложную ориентацию сознания. Он вручает человеку оружие, заведомо неадекватное и потому бесполезное  в  познавательной   «борьбе»   с  тайной  столь  глубокой,   как тайна   свободы.   Всякий,   кто   подходит   к   этой  тайне   с  ключами разума, обречен остаться навсегда перед неотомкнутой дверью.

6  О РАБСТВЕ УМА:

Вы несколько раз в ваших интерпретациях положений Криш­намурти делаете ударение на рабстве ума, да еще и «полном рабстве»! Мне знакомо это по книжке Кришнамурти, с которой я полемизирую. Уже то одно, что Кришнамурти все время апеллирует к уму, плохо. В этом ощущается недостаток глубины, ибо yм никогда не был, не есть и не будет последней глубиной человеч­ности, ... той глубиной, которая постигает последние тайны. В мoeм «Анти-Кришнамурти» я писал об этом не раз. Вы говорите: «А раз ум рабский, то без понимания своего полного рабства, без ОСО­ЗНАНИЯ этого, мы не можем быть свободны». Но невозможно осознать рабство из рабского состояния. Если ум наш — оконча­тельный, как Вы говорите, «полный» раб, то он никогда своего рабства не увидит, ибо чем же и увидеть рабство, как различит его, когда вокруг, изнутри ума и снаружи в его изъявлениях все одно рабство? Нет, Л. Я., нужна хоть толика, а все-таки свободы, чтоб осознать свое рабство. Толика внутренней свободы, которая могла бы возмутиться рабством, устыдиться его, пережить его как нестерпимое для себя состояние. Так что, вопреки вещаниям Кришнамурти, приходится признать, что способность ума познать свое рабство у привязанностей, культуры, традиций и т. д. есть ужа свидетельство некоторой незамкнутости, неполноты этого рабства, некоторой крупицы внутренней свободы. Но повторяю, плохо ужа само по себе отнесение только к уму в вопросе о достижении какой бы то ни было свободы. Даже и понимание своего рабства не есть еще гарантия избавления от него. Освобождение, свобода связаны не с одним пониманием, но, главным образом, с духовным напряжением. Свобода есть удел духовной силы. Немало людей понимают умом, что живут в рабстве у мира, у традиций, у омертвевших формализованных символов, у порочных привязанностей, у собственного слабодушия, — понимают и продолжают в этом рабстве; жить. Можно сказать, что они живут в умственном сознании и духовном обмороке. Чтоб привести к освобождению, осознание рабства ума должно сочетаться в человеке с волевым усилием, с восстанием свободы, которая живет в активном, творческом духе. Без свободы духа, без духовного восстания никогда не наступит освобождение ума, который, кстати, в силу некоторых черт своей природы весьма склонен к рабству. Ум поддается уговорам логики надобностей, необходимостей, неизбежностей, сравнительно легко принимает компромисс, часто наркотизирует совесть и, наоборот, трудно приемлет веру, способен считать духовную жизнь иллюзией или безумием.

В этой мучительной проблеме рабства и свободы есть один очень важный и малозамечаемый момент. Необходимо прежде всего задаться вопросом, у кого, у чего в рабстве прозябает разум, кто или что — этот тиранический поработитель? Само Ваше перечис­ление отвечает на этот вопрос. Традиции, символы, культура, подражание, привязанности — все это мир. Рабство ума есть рабство у мира, у мировой неизбежности, которую ум чувствует, как нудило, как гробовую на себе плиту. И рабству у мира противостоит не свобода мира, а свобода от мира. Свобода от мира и есть СВОБОДА ДУХА! Дух и мир противостоят в непримиримом антагонизме: Бог-Дух и мир-богоотпадение. Человек стоит посредине, соединняя в себе начало духовной свободы и мировое начало, семя рабское. Нельзя искать свободы от мира в мире, ибо нет в мире свободы. Все в мире есть материя, все, что от мира, есть неизбежность. Свободы надо искать в духе, в отдании себя духу Господнему. Неверующий скажет: «Вот я тебя и поймал! Ты тянешь из одного рабства в другое, из рабства у мира в рабство у Бога!» Но никогда не может неверующий судить о призыве войти в дух Господень, потому что он не знает Бога, потому что он не знает, что от Бога не исходит рабство, но только свобода, свет и благодать, ибо Бог есть СВОБОДА, и Бог есть СВЕТ, и Бог есть БЛАГОДАТЬ. Граница представлений, предел углублений неверующего проходит по горизонту мира сего, и потому все, что бы ни мыслил он, он мыслит по представлениям мирским. Он и Бога видит как часть мира, и пусть даже и могущественнейшую, но подобную миру. Но Бог не есть мир, и Царство Божье — не от мира сего. Ничто в Боге не напоминает этот  греховный мир!  Мир сей не похож даже  и на Замысел Господень, а связан с ним лишь карикатурно, лишь так, как тяжелобольной связан видом своим с собой же, но цветущим и здоровым.  То, что неверующий видит как рабство у Бога,  не есть и не может быть рабством. Христианство как религия Бога-Духа  призывает не к подчинению и закону, а к свободному избранию любви, христианство есть религия братьев во Христе, религия  свободы в любовном единении, религия свободы через любовь. Мир, природа не в состоянии принять этот путь. Его может принять, избрать, СОТВОРИТЬ только человек — Образ и Подобие Божье, единственное звено, связующее мир богоотпадения с Творцом. Это и есть путь веры. Он есть путь духовной свободы, путь порывания рабских   пут  через  напряжение  духа,  через  усилие  веры,   путь, отрицающий полновластие мира сего над человеком, его судьбой, его душой.  Избирая путь веры, путь духовной свободы от мира, человек спасает, может спасти мир. Избавление от рабства не есть только дело понимания. Свобода не достигается пониманием, свобода есть всегда духовный акт творческой силы, есть решительный шаг,  исступание  из  сковывающей  власти  мира.  Поэтому только христианство знает настоящую свободу. Оно переживает мир как акт, как трагический, но отнюдь не бесцельный искупительный акт. Оно принимает ... оно постигает (не умом! духом) смысл жизни как искупительный и творческий, оно чувствует через со­весть оправданность жизненной муки и оно знает СМЫСЛ, пре­вышающий мир. Это и есть настоящее духовное освобождение.

Ваши мысли о жизни как о необъяснимой трагедии без смысла и оправдания есть мысли нехристианские. Они недуховны и не ведут к освобождению. Буддийское спасение через умерщвление в себе мира так же, как и брахманическое философское согласие на вечный круговорот возникновений-исчезновений, образований-растворений, есть не освобождение духа, а лишь одна из форм духовного рабства, потому что мир в буддизме, а равно и в фило­софии брахмана, есть начало не только лишенное смысла, но и безысходное. Ни буддийской, ни брахманической мудрости мир не предстает как устремленный куда-то, как нечто, доступное преоб­ражению. Для них мир есть колесо, неумолимо и беспредметно обращающее себя, перпетуум мобиле становления и гибели, неразмыкаемый адский круг страданий. Нет в буддизме и в брахманизме надежды на конец, нет веры в разрешающий Смысл, частью ко­торого этот больной мир является и который, в конце концов, даст миру Преображение. Буддизм предпринимает попытку спасе­ния отказом, философия брахмана толкует об освобождении через согласие, ... через приятие или осознание мира, как такового, надеясь на безмятежный покой созерцания, который снизойдет вместе со смирением мироприятия. Насколько я понял, Вам именно эта идея, идея смирения перед бессмыслицей мира, представляется мудрой и освобождающей. Но наступит ли так освобождение от рабства у мира? Ведь смиряясь перед бессмыслицей мира и оста­ваясь в нем, Вы тем самым признаете себя саму бессмыслицей и частью бессмыслицы. Есть христианское смирение и христианское противление миру. Но там другое, там отрицание мира сего во имя мира иного — мира тленной плоти во имя мира нетленного духа. В христианском отвержении мира есть утверждение Царства Божия, в христианском конце света, Апокалипсисе, есть Преобра­жение, ... высвобождение вечного Смысла из смертной коросты богоотпадения. Христианский дух стяжает свободу, но не темную, беспредметную свободу «ничто», не разрушение личности в атрофии творческих энергий, а утверждение личности через богосыновность, собирание ее в напряжениях духа, в творческих актах. Преодоление рабства ума или, точнее говоря, рабства у мира не достигается смирением перед подавляющей тяжестью мировой бессмыслицы, свобода не обретается в расслаблении личности. Вы пишете: «Осоз­нав это, мы становимся свободными от известного нам рабства, не боремся,   не  кричим,   а  становимся  смиренными».   Нет,   дорогая Л. Я., нельзя преодолеть рабства без борьбы! Избавление от рабства предполагает духовное сопротивление, свобода добывается в отста­ивании личности через духовное собирание ее, через веру в Смысл, который глубже и первородней бессмыслиц мира. В смирении же перед мировой бессмыслицей я вижу лишь укоренение рабства ума и духа, расслабление и распад личности, торжество безличности и воцарение «ничто»! Брахман вовсе не видит человека как лич­ность, буддизм видит лишь человека, безысходно страдающего либо исступающего из мира в блаженное ничто. Все это формы отрицания личности, или угасания личности. И свобода, достигаемая на этих путях, есть не свобода личности, а свобода от личности, диссоциа­ция, испарение. Христианство утверждает личность и дает ей путь освобождения как путь положительных духовных ценностей, путь богосыновности и свободы в Боге, который есть Творец и который ожидает свободного творческого почина от человека.

Нет, Л. Я., думается мне, что установка на ум — слабая уста­новка и разговор о рабстве ума — не проверенный до глубины разговор. Рабства не бывает умственного. Бывает умственное недоразвитие, слабость, негибкость, притупленность ума. Рабство же человеческое, какие бы формы оно ни принимало, есть в основе рабство духовное, и плох тот советчик, который подсказывает бopoть рабство умственной силой. Если и предположить, что можно умом осознать свое рабство, то вырваться из него лишь духом южно. Лишь дух может превратить свободу из мертвой словесной формы в живую крылатую силу, которая оторвала бы от грешной земли,  ... от притягивающей почвы рабства. Сам по себе чистый ум  есть сила аналитическая, скорее, разымающая, чем собирающая. Творят же всегда духом, духовным собиранием. Дух есть сила единственно движущая (во внутреннем мире человека, разумеется!), и все, что двигалось и воздвигалось в человеке, всегда двигалось и воздвигалось духом. Творчество есть Дух, а преодоление рабства и стяжание свободы — воистину великий творческий акт.

Мне понятно, что Вы, дорогая Л. Я., страстно ищете ответы на Ваши непростые вопросы, но, хоть Вы и читаете в том числе и христианских мыслителей, духовное Ваше состояние — нехрис­тианское. Вы, мне кажется, ищете не в духе, а в мире, потому Вас привлекают те, кто, как Кришнамурти, учат жить в мире. Есть общее в Вашей жизненной, сердечной усталости, о которой Вы мне пишете, и в педагогике, например, Кришнамурти (хоть он и открещивается всеми силами от роли наставника, ... учителя!). Это общее — неверие. И он, и Вы внутренне не верите в бессмертие души. Что бы Вы ни говорили — за Вашими речами всегда уга­дывается отчаяние и паника надвигающейся смерти. Когда-то, в своем первом письме ко мне, Вы сознались страстно и порывисто, что любите жизнь  «до обморока, до истерики». Вот то-то и оно, что до истерики! В самых искренних Ваших восклицаниях звучит эта истерика и обида на жизнь, а за всем тем — судорога страха смерти. Вот Ваши слова: «Жизнь для нас является неизбежностью, коль родились. Никакого оправдания и объяснения этой рабской жизни нет. Как и тому, что жизнь — трагедия». Страшны эти слова, Л. Я., бессветны они, и никакие осознания незыблемости подобных жизненных видов не придадут им ни искры света, не подарят Вам ни капли покоя! В Ваших словах, если Вы сами вглядитесь, вслушаетесь в них, звучит ревнивая ненависть к жизни, непрощение ей, что она смертна. Вы ненавидите то, что слишком сильно любите, Вы ненавидите жизнь за то, что она не может быть Вашей навечно. И Вы терзаете Ваш ум, требуя от него успокоения через осознание этого зияющего в Вас кошмара. Вы думаете, что ищете поддержки у ума, но в действительности Вы ищете, Вы алчете согласия Вашей собственной души на приятие этой неотвратимой и бессмысленной (необъяснимой, безутешной, рабской) жизни-трагедии, против которой протестует все Ваше существо. Христианская правда, правда Отца, и Сына, и Духа Святого, правда грехопадения и искупления, правда крестной жер­твы Сына Божия за людские грехи, правда одухотворения мира, правда надежды на Преображение и грядущее Царство Божие — эта правда содержит в себе и смысл, и оправдание жизненной трагедии. Вы в обиде на жизнь, как существо невинное, безвинно страдающее. И Вы ищете успокоения, ищете выхода из трагичес­кого состояния, как больной, по прихоти случая заразившийся тяжелой болезнью и теперь пробующий одно лекарство за другим, чтоб убить в себе болезнь. Но Вы забываете, дорогая Л. Я., а точней, не желаете признать, что среди нас, включая и Вас, и столь невинных и чистых на вид детей, нет и не может быть невиновных. Мы все виновны. Мы все несем на себе последствия первородного греха, мы страдаем общей болезнью, в которую вместе с человеком и по воле человеческой ввергнут весь мир, вся тварь, вся природа. Все страдает и все стенает в муке богоотпадения. Человек и мир идут искупительным путем. Те, кто потрясает небеса криками о невинности детей наших, не ведают, что кричат, ибо нет и не может быть безгрешия от грешного. От грешных отцов не родятся безгрешные дети, падшая плоть плодит падшую плоть, и все это, вместе взятое, обречено на искупление, искупи­тельное страдание. Оттого и жизнь — трагедия, оттого и достигает человек глубочайшего и высочайшего,, в трагедии, в ее духовном переживании. Сознавая свою трагическую искупительную роль, стоя в полный духовный рост перед неизбежностью искупления, на пути к богоединству, человек не станет поносить жизнь, как рабство, которому нет ни объяснения, ни оправдания. Кто принял Господа,   тот  примет  и человеческую судьбу.   В  Вас  нет  приятия судьбы, Вам неясен смысл трагедии, разворачивающейся в мировой истории и в каждой человеческой судьбе, Вы испытываете это как незаслуженную, необъяснимую и бессмысленно жестокую расправу над   собой.   И   так   переживает   жизнь   всякий   глубокий  человек, искренне вопрошающий, искренне страждущий, но смысла не находящий. 7 Отсюда и следующий Ваш тезис, выраженный очень прозрачно в полюбившейся вам  мысли Кришнамурти: «Состояние ума, который задает вопросы, гораздо важнее самих вопросов». В этом чувствуется не только безнадежность отыскать ответы на вопросы, но уже и равнодушие к самим вопросам. И правда, зачем биться над вопросом о смысле жизни, если смысла жизни не существует? тут и сама постановка вопроса вроде бы неуместна. Но зато есть надежда демонтировать трагедию жизни бесконечной вопросительностью ума. Задавайте вопросы! Пусть ум бесконечно разымает жизнь с ее ужасами, страданиями, нечистой совестью, грехами и игроками на все более и более мелкие фрагменты вопросов. Ответов иге равно нет, да они и не нужны, но, дробя массив жизни влюбленной в саму себя и равнодушной к смыслу вопросительностью, можно лишить и жизнь, и всю ее трагическую мучительность масштаба, угрожающих значений, можно разменять ее на мелочь заведомо никого не интересующих вопросов, заведомо несуществующих ответов. Чуть ниже Вы приводите еще одну цитату, по-видимому, из Кришнамурти: «Жизнь нужно жить, ее нужно чувствовать и понимать». Но жить жизнь, чувствовать и понимать ее можно только серьезно, только придавая ей первостепеннейшее значение, только веруя в смысл и честно доискиваясь ответов на вопросы, важность которых ни в малой мере не подвергается сомнению. Как, ... каким образом это может сочетаться с влюбленностью в «состояние ума, который задает вопросы»? Как это вытекает из равнодушия к самим вопросам и, стало быть, еще большого равнодушия к ответам? Жить жизнь — значит принять  всем духовным весом, значит относиться к ней как к вещи страшно нешуточной. Жить — это верить, а верить — это, прежде всего, принимать всерьез! Ум же, который любит более всего свое собственное состояние,  свою  «очаровательную»  вопросительность, которому бесконечное вопрошание заведомо важней ответов, который уже в начале, так сказать, теоретически постулирует неважность,  несущественность  «самих  вопросов», — такой  ум есть  ум иронический, ум, согласившийся на бесплодие ради «покоя», ум, сделавший себя внешним,  извергший себя из духовных глубин, где всякое вопрошание, как ни важно  оно само по себе,  живет лишь потому, что есть вера в смысл, в важность «самих вопросов», в жизненную надобность ответов. Ум иронический — это ум, со­мневающийся в себе и неверующий,  который ставит все  и вся,  с себя самого, под знаки вопросов. Ум иронический пестует только бесплодные вопросы и только любовь к своему вопроси­тельному состоянию.

Нет, дорогая Л. Я., ... я не воскликну: «Смотря кто мыслит!», от чего Вы меня заведомо предостерегаете. Кто бы ни мыслил, скажу я, а жизнь подлинная теплится в нем тогда только, когда внутри преобладает не очарованность задаванием вопросов, а тоска по ответам.

 

8   ОБ АНОНИМНОСТИ:

К сожалению, и здесь невозможно согласие между нами! Если бы Вы говорили об анонимности материальной жизни, то я был бы вполне с Вами солидарен. Действительно, жизнь материальная, жизнь родовая внутренне анонимна, и не потому, что не несет на себе черт индивидуальных, но потому, что духовно безразлична к своеобразию, к единственности. Личность не нужна физической жизни, личность не нужна продолжению рода. Материальная жизнь ищет лишь материального континума, она ищет лишь вечного семени для вечного сева нескончаемых безличных всходов. Роду важно, чтобы он продолжился, ему безразлично лицо его собст­венного продолжения, он не видит судьбы конкретной личности, ему ясен лишь расплывчатый антропоморфный лик. Только он важен роду.

Но, дорогая Л. Я., Вы говорите об анонимности творчества, об анонимности всего великого, и тут я должен решительно воспро­тивиться! Анонимность есть неразличимость черт личности, неот­личимость одного существа от другого, одного творения от других. Но разве это так? Разве возможно спутать двух оригинальных творцов, разве не лежит на творчестве неизгладимая и благосло­венная печать уникального духовного образа, запечатленного в личности Создателем? Разве духи Боттичелли и Леонардо нераз­личимо анонимны? Разве можно спутать Вагнера с Чайковским? Разве не в том цвет и красота Творения, что мы имеем и Вагнера, и Чайковского, а не двух «некто», неотличимых друг от друга?

Если Вы подразумеваете под анонимностью общечеловеческое единство духовных ценностей, то общечеловечность не есть ано­нимность. У Вас анонимность — синоним безбожия, т. е. призна­ние ниоткудашности духовных ценностей, самой духовной сердце-вины человечности. Если же Вы признаете Того, «о Ком и говорить нельзя», то значит и гений, и творчество, и все великое не анонимно, т. е. имеет абсолютную и предельную духовно-конкретную точку излучения. Имя ее Всевышний. Что нельзя о Нем говорить в грубых и несовершенных земных понятиях, что нету слов, которые могли бы выразить Всевышнего, все это еще не значит, что он АНОНИМ! Никто из верующих не может сказать, что такое Бог, но всякий имеет свою глубочайшую, интимнейшую конкретность в духовном постижении Его. С этой духовной конкретностью связывает человек веры все высшее, все, отмеченное духовным огнем, всё, осиянное гениальностью, всё самое великое.

Я не могу согласиться с тем, что: «Это просто в гения, как в проводника, что-то попадает...» Тут сложней и таинственней. Действительно, дары наши боговдохновенны, действительно, от Господа излучаясь, творческую личность, как проводник, проницают божественные токи. Так выражает себя божественная природа в человеке, божественное действие в нем. Но в мистерии Бог—человек действует не одна, а две природы, совершаются не одно, а два встречных духовных движения. Это и есть тайна Богочеловечества. Не только Бог прорастает в человеке, но и человек духовно прорастает в Боге. Творчество, ... духовное делание есть слияние и диффузия двух природ. Одной Божественной волей, без встречного усилия человеческой свободы, человеческого творческого и дерза­ющего духа не совершится Богоединство. А ведь все высшее на свете — это и есть моменты Богоединства, мгновения совершивше­гося, осуществившего себя Богочеловечества. Говорить, что гений лишь проводник Божьей воли, — значит отрицать богосыновность человека, отрицать прирожденные ему от Господа духовные дары творчества, отказывать ему в духовной свободе. Есть такое рели­гиозное воззрение — монофизитство, — которое видит и признает лишь божественную природу и божественную свободу. Для меня, Однако, монофизитство неприемлемо, как неприемлемо оно вообще для христианского сознания. И даже не в том дело, что оно было осуждено как ересь, а в том, что признание лишь божественной сущности Христа после вочеловечения лишает смысла саму идею Богочеловека и Богочеловечества как встречи в Духе двух: Отца и Сына. Человек тогда исчезает как богосотворенная ценность, как дитя Господне. Остается лишь несвободная и ничего не способная свободно избрать или совершить игрушка. Нет тогда ни челове­ческого творчества, ни духовного дерзновения. Нет, кстати, тогда и вины за богоотпадение человека, ибо если не был он свободен в выборе своем, то, стало быть, поступал по навязанному ему замыслу, а значит не подлежит суду, как невольник. Но это противно не только духу, но и букве Священного Писания, ибо сказано, что сотворен был человек Богом по Образу и Подобию Господню, т. е. неизбежно должен был наследовать и свободу, и дар духовного творчества, потому что Бог есть свободный Творец, и по его образу сотворенное должно походить на него внешними и внутренними чертами. Я имею и личный опыт духовной свободы, дерзновения и творчества в свободе, поэтому мне невозможно согла­ситься, что человек — лишь проводник божественных токов. Нет, человек — это и свободный дух, ищущий встречи с Богом своим.

В Вашей речи, дорогая Л. Я., мне слышна Ваша глубокая личная усталость и тяжелое разочарование в жизни. Вы говорите:

 «Моё доверчивое и усталое сердце найдет свой путь», — но сердце Ваше не ко всему одинаково доверчиво. Оно инстинктивно выбирает то, что ближе его усталости. Оно тяготеет к обреченности, к духовной безнадежности. Ему там кажется легче проложить себе путь. Это очень грустно, потому что Вы — человек глубокий, и страдание Ваше тяжко. Христианский свет — это великий податель жизни, но надо обратить себя к нему, чтоб он мог пролиться на душу.

9 Вот Вы пишете, что Вас убеждает убийственная точность законов природы. Вы с явной горечью говорите о едином Боге, который дал нам на погибель свободу выбора, духовность, ... душу. Вы как бы жалуетесь, что ОН все еще прощает, все милует. Вы даже готовы обвинить Его в наших грехах, в том, что это ОН призывает нас еще и еще грешить. Ваша пылкая душа так уязвлена позором человеческим, ничтожеством, зверством, падшестью, что Вы не­вольно, может быть, переносите на Бога Вашу обиду, раздражение, Вашу боль за поруганность лучших ожиданий, чистейших надежд. За Вашими словами слышится прямое сомнение в том, что Бог вообще существует. Зато вполне несомненны для Вас убийственные законы природы. Но отчего Вы видите точность убийственных законов природы и не видите такую же точность животворящих «законов» духа. Я ставлю в кавычки слово закон в применении к духу, ибо мир духа есть мир свободы, ... мир, неподвластный законам, и лишь парадоксально можно говорить о «законах» ду­ховного мира, лишь как об особенностях того или иного типа духовной экзистенции. Вы видите труп человеческий и думаете, что вы точно знаете смерть. Но Вы знаете лишь физическую смерть, Вам видна лишь смерть плоти. Но Вы «видите» и дух, Вы знаете его всем своим нутром, видите его глазами души. Думаю, что Вас не нужно убеждать в реальности духа (это делало бы невозможным само наше общение, ибо оно базируется на признании духа как прямой и независимой реальности). Вы видите живое и мертвое тело, но Вы еще ни разу не видели мертвого духа. Ваш внутренний взор незнаком с таким явлением. Отчего ж Вы пред­полагаете непременную смерть духа? Отчего не верите в его бес­смертие? Люди умирают, а духи их остаются с нами. Мы знаем их, как знаем вокруг себя живых. Живых мы знаем во плоти, мертвых — в духе, живых терзают болезни и старость, старя их прямо у нас на глазах, духа же не касается тление и распад. Духи сохраняются нетронутыми, ибо обитают не в больном времени мира, а в вечности. Вы скажете: «Но духов мы знаем лишь потому, что были знакомы с ними во плоти!» Но ведь и живых во плоти Вы знаете только тех, с кем Вас столкнула судьба. Ведь миллиарды людей, которых Вы не знаете, для Вас не существуют и во плоти. Их просто нет, как будто планета вокруг Вас населена лишь теми немногими, кого Вы лично, вживую, знаете. Точно так и духи для нас существуют лишь те, с которыми нас свела наша духовная

судьба. Заметьте, что духовный наш мир значительно населеннее, чем плотский! Я, конечно, имею в виду тех, кто живет духовной жизныо, духовным кругом. К примеру, в моем духовном кругу — мистики, поэты и композиторы, религиозные философы, ваятели, архитекторы и художники. В моем духовном кругу Апостолы Павел и Иоанн. Наконец, в светящемся центре моего духовного круга — сам Иисус. Все духовное, что мы смогли охватить, с чем успели внутренне сродниться, есть наш духовный круг, наша духовная жизнь. Настанет день, когда и мы, сбросив плоть тленную, станем духами, но духовный наш круг пребудет и лишь мильонно обогатится, ибо в Духе все едино, все открыто всему, все сроднено со всем. Живя духовной жизнью в нашем земном существовании, мы уже можем чувствовать эту вселенскость духовного мира. Мы познаём её в моментах духовного слияния с духом других и с другими духами. В ответ на Вашу речь об убийственной жестокости законов природы я могу сказать, что «законы» духа бесконечно благодатны. Воистину, в падшем мире природа есть сеятель смерти, дух же  — даритель бессмертия. Точность законов природы очерчена кругом природы. Над бренной плотью природы — они безжалост­ный господин. Духом эти законы не распоряжаются, хотя и могут посягать на него. Дух движется духовными энергиями. Ими он живет, дышит и творит себя. От их избытка он расцветает, от Недостатка — угасает. Дух больной, слабый, извращенный — это дух, испытывающий голод духовных энергий, и для духовного мира этот «закон» так же точен, как закон истощения и голодного обморока при недоедании точен для мира плотского.

Я знаю, что гнетет Вас! Бы подавлены необозримым океаном Кичиной плоти мира, которую корчат и калечат, медленно и неотвратимо убивая, эти самые убийственно точные и жестокие законы   природы.   Духовное   мира   сего   представляется   Вам   столь мизерным, столь слабым, что Вашей душой овладевает отчаяние, и великий дар духовной свободы, которым от Господа наделен человек для бессмертия и творчества, Вы готовы признать погибелью. Вы готовы признать погибелью саму душу, от Бога нам данную, потому что не верите, что душа может победить мир. Но Л. Я., не взвешивайте дух на весах плоти, не меряйте его мерой, не ищите сопоставимостей по количеству. Плоть - антиподы, антагонисты, но не количественные, как большое и малое, а прежде всего качественные, как два состояния бытия. Да, пусть Вам не покажется это противоречием, плоть грешная не есть самостоятельная реальность, не есть независимое богосотворенное качество бытия. ПЛОТЬ МИРА СЕГО — ПЛОТЬ ГРЕХА — ЕСТЬ БОЛЕЗНЬ ДУХА, ЕГО ПАДШЕЕ СОСТОЯНИЕ, БОГООТПАДЕНИЕ! ТО ОБСТОЯТЕЛЬСТВО, ЧТО И В ПАД­ШЕМ МИРЕ ЖИВЕТ ДУХ ЧИСТЫЙ И ЗДОРОВЫЙ, ДУХ БОЖИЙ И БОГОЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ, СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ          О         НЕОКОНЧА­ТЕЛЬНОСТИ   МИРОВОГО ПАДЕНИЯ, ДАЕТ НАДЕЖДУ НА ПРЕ­СЕЧЕНИЕ БОЛЕЗНИ ДУХА, НАДЕЖДУ НА ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ САМОГО БЫТИЯ ЧЕРЕЗ ВОЗВРАЩЕНИЕ ЕГО В ИСКУПЛЕННЫЙ ДУХ. Не важно, что духа мало в этом мире, а плоти много. Этот мир есть мир плоти, мир грехопадения, царство зла. Важно, что и в царстве зла не угашен дух, что он живет и в мире грехопа­дения — мучается, но живет! Больной страдает болезнью, но жизнь теплится в нем. Так и дух страдает болезнью грехопадения, но не угасает, и, верьте мне, Л. Я., если есть в мире еще живое дыхание человечности и богочеловечности, то именно благодаря малой то­лике чистого духа, витающей над царством князя мира сего. И прощение Господне, о котором Вы пишете с такой горечью, что кажется, хотели бы, чтобы Господь воспылал гневом и сжег все это скопище беснующихся пороков и нераскаянного греха, — это прощение и великотерпение есть надежда Господа на конец болезни мира, на исход из тьмы греха в свет Преображения. Искупительное страдание мира, всей твари, ... мое, Ваше, ... — это и есть дорога надежды. Не гневайтесь на Господа, не богоборчествуйте! В неиз­реченной милости Господа последняя надежда его заблудших детей! В дарованной нам свободе духа, несущей столько ужаса и бед нераскаянному миру, заложено семя последнего избавления, ибо только свободно совершится наша встреча с Небесным Отцом! И не говорите речей, 10 от которых тьмой веет! Хула на Господа не облаготворит Вас! Если пришел Сын Божий в мир, значит тому время исполнилось, а Ваши восклицания: «...не узнали!», «...не поверили!» — это ведь не так, просто не так. Говоря, «никто не узнал, никто не поверил», Вы подразумеваете, что не все узнали, не все поверили. Да, не все поверили и не все узнали, ... да, большинство кричало: «Распни!», но не забывайте, что пришел Мессия, избавитель, искупитель. Чего искупитель? Что б нуждалось еще в искуплении, если б мир в единогласии воспел осанну Богу любви и жертвы? То был бы не падший мир, если бы он миром мог узнать и исповедать Бога своего. То был бы мир праведников, и такой мир не допустил бы Голгофы. В таком мире не надобна была бы искупительная жертва телом и кровью Христовой. Оттого и пришел, что мир падший, что не мог быть узнан и исповедан. Пришел собой грехи мира искупить. Вот то самое ОН и искупал: неузнание, нечувствие, неверие, от которых жестокость, кровь и смерть. Искупал и искупил. И воскрес! А Ваши речи о том, что не воскресни ОН, то и говорить было бы не о чем, просто ужасают рационалистической ослепленностью. И в эту ослепленность Вас ввергает рассудок, преступно пользующийся Вашей горечью и глубиной Ваших чувств. Одной лишь страницей раньше Вы пишете: «Когда соединяются интеллект и чувство — рождается смерть. Чистое чувство искажается интеллектом и рождается посредствен­ность». И сами же Вы даете тяжкий пример посредственных, т. е. искаженных рассудком суждений, за которыми смутно маячит образ смерти. Необходимо, однако, внести и тут ясность. 11 Человеческий интеллект  включает в себя разум малый, — рассудок, — и разум большой, — религиозный или просветленный разум. Они очень разные, и можно сказать так: рассудок есть глупый разум, религиозный же разум — есть умный разум, мудрость, софия. Если умный разум, мудрость, соединяется с чувством, то лишь для того, Чтобы поддержать чувство светлое и возвышенное, чтобы дать ему Дорогу наперед чувствам темным и низменным, которые мудрость смиряет. Мудрость не остужает чувства рассудочным льдом, она, наоборот, пролагает дорогу первородной совести, первоголосу души. Мудрость не покровительствует рассудку, но осаживает его мелкую расчетливость и призрачную поверхностную «реалистичность». Ког­да же молчит умный разум, когда бессильна мудрость, тогда чувство вталкивается именно с рассудком — уродуется, кастрируется им, выворачивает себя наизнанку,  перестает узнавать себя,  наконец, Просто   самоуничтожается   по   рассудочному   расчету.   Вот   так   и рождается духовная посредственность, так и прогнивает дыханием смерти и речь, и жизнь человеческая. Уверен, что Ваша совесть подсказывает Вам, что не только недостойно, но и просто невоз­можно так ставить вопрос о Воскресении Господнем,  как будто это просто еще одно событие среди событий мира. Уверен, что и Вам  (как и  всем) дана интуиция  о чудесности Богоявления,   об уникальности мирового момента, когда Сын Божий пришел в мир, О Божьем Промысле, стоящем за Его Пришествием и Его Воскресением из мертвых, о провиденциальности голгофской жертвы для всей человеческой духовной истории.  Но увы! Вашей сердечной усталостью, Вашими сомнениями и горечью движет не мудрость, а рассудок.   Он — этот  подручный дьявола — подталкивает Вас к небрежному и  даже  циничному  говорению,  к  невольной,  пусть даже только в условном наклонении, интерпретации этого События из событий, как вещи среди вещей: «ну и воскрес, ... а если б не воскрес,   то   и   говорить   не   о  чем,  ...».   Уже   самой   низменной рассудочностью спекуляции о Событии Божьего Промысла, как о чем-то, чего могло и не быть, Вы принижаете и убиваете внутри себя  неизъяснимую значительность,  поистине центральность ду­ховного факта Пришествия, Распятия и Воскресения Иисуса Христа, ... центральность для всякого, для всех.

Дорогая Л. Я., таким образом Вы сеете внутри себя смерть,

Вы опускаетесь в низины той самой посредственности, от которой стремитесь защитить чистое чувство. Так защитите же его, ... это

ЧИСТОЕ ЧУВСТВО! Не говорите низменным языком рассудка, не созидайте себе пошлых рассудочных сюжетов о вечном, о духовно-сущем, как о чем-то случайном, чего могло и не быть. Что даст Вам столь мрачное конструирование? Беззаботность от умаления этого МЕТАСОБЫТИЯ, ощущение незначительности по причине случайности: воскрес, а мог и не воскреснуть?

Вспомните, что Иисуса узнали и в НЕГО поверили, вспомните, что даже и Распятие не пресекло веры в Него, вспомните о его учениках, о первой христианской общине. Вспомните, что за Хрис­том пришло в мир христианство — величайший духовный перево­рот, какой ведало в своей истории человечество. Вспомните и о том, что мы с Вами ведем сегодня беседу христианскую, что люди уже давно впитали, как естественное, принципы христианской оценки и самооценки, что совесть, любовь и милосердие, как ни редко встречаются они в миру, означают лучшее, высшее, боже­ственное для всех. И для тех, кто исповедует Иисуса Христа, и для тех,  кто думает, что в НЕГО не верит.

………………………………………………………………………..

12 На Ваш вопрос о том, как стал я «таким страстным верующим», могу ответить следующее: веру либо сам Господь посылает, либо исповедание приходит через пророка. Наиболее редким, наиболее духовно-одаренным вера дается наитием, прямым духовным от­кровением. К этим редким я не принадлежу. Нет на мне ни прирожденной чистоты, ни той особой благодати, которая от младых ногтей возвышает над миром, дает иное направление душевным устремлениям. Но одно, по-видимому, заложено было во мне от рождения — творческий инстинкт, ... если можно так выразиться, инстинкт творческой подлинности. Мне не хотелось делать кому-то, на чей-то заказ, на чью-то потребу. Тут меня всегда ломала лень. Но то, что обещало мне исполнение моей внутренней правды, — то одно мне было важно, в том одном заключалась для меня и ценность, и интерес, и тяга. Мои внутренние творческие тяготения всегда шли вразрез с житейской мудростью, всегда попирали основы «разумной» жизни. Это сильно угнетало меня извне, я постоянно чувствовал себя глупым, провинившимся, не таким, как надо, ... неудачным, бестолковым. То, что жизнь почитает за «толк» и «толковость», было совсем не похоже на меня и на мое внутренне очень уединенное существование. Жизнь рано раскололась для меня на существование практическое, внешнее, и бытие духовное, внутреннее. Первому я был почти совершенно неприспособлен и потому жил, насколько это мне удавалось, во втором. Меня мало понимал мир, пытавшийся заглядывать снаружи, но это не пугало, не страшило. Я не искал связей с внешним миром, потому что они лишь терзали мою неприспособленность.  В какой-то момент жизни, уже имея достаточное представление о данных мне дарах и, с другой стороны, отчетливо понимая, что никогда не смогу найти им приложение в миру, я сформулировал жизнь как суще­ствование в осознании собственных дарований. Это и стало моей жизненной программой.  Тихо жить, не впуская внешний мир в свое  внутреннее  существование,  радуясь  тому,  что могу писать, рисовать, петь,  ... не надеясь на отзыв жизни. Как видите, уже тогда у меня была некоторая основа веры, ибо духовный мир и чары духа, которыми я жил и собирался жить дальше, были для меня,  вне всяких сомнений,  ценней, важней и предпочтительней всего внешнего мира с многоэтажным комплексом его материальной жизни. Это ли уже не голос Божий? Это ли уже не благословение? Практическая  логика моего отца,  которую я на словах отменно усвоил и которую мог лихо и обоснованно «проповедовать» в виде рецептов цинической трезвости, на деле осталась мне совершенно чужда.   Она не  стала  и  не  могла  (как  я  теперь  понимаю!)  стать для меня руководством к действию, ибо предполагала действие во внешнем мире,  который я не любил и не принимал. Я не знал тогда  евангельской   заповеди:   «Не   собирайте   себе   сокровищ  на земле,  но  собирайте  себе сокровище  на небе,  ибо  где сокровище ваше,  там и душа ваша будет». Не знал, но отвергал мир и не желал  мирского  сокровища.   Что  это,   если  не  основания   веры? Был на мне грех, жил во мне демон похоти и гордыни, но странно, то ли от робости и слабости, то ли от какого-то внутреннего запрета я не стал ни рабом половой похоти, ни рыцарем гордыни.

Так, может быть, и продолжалась бы жизнь моя, в каком-то смутном интуитивном знании без осознания, которое можно было ни назвать верой во что-то надмирное, ... во что-то, не-знаю-во-что! Но   путями   Господними,   которые   неисповедимы,   в   жизнь   мою пошел пророк. Нет смысла распространяться о том, как это слу­жилось. Главное, что он явился,  ... явился в образе религиозного мыслителя, философа-поэта. Русский гений, Николай Александро­вич Бердяев, стал для меня открытием и в еще большей степени подтверждением,   ...  духовной санкцией.  На страницах его книг произошло   просветление   моих   догадок,   дышавших   правдой,   но тосковавших во тьме недр, духовным светом Богооткровения. Это не была катастрофа сознания. Видимо, катастрофизм сознания мне дан  был   от   начала.   Это   было   утверждение   столпа  истины,   ... подтверждение правоты моих тоскований, моих глубочайших интуиций о трагедии жизни, о трагедии мира, о верховной ценности личности в иерархии человеческих ценностей, о творчестве, которое я еще до встречи с Бердяевым чувствовал как спасение. Он открыл мне христианскую веру в богосыновность человека,  вменил мне

смысл искупительной муки мира, которую я так остро чувствовал с самого детства. Через него я проник в тайну свободы, без которой невозможно и представить Творение, без которой нет ни достоинства человеческого, ни вины человеческой, без которой нет богочеловеческих отношений, без которой невозможна любовь. Одним словом, через Бердяева я получил исповедание веры, я научился читать Библию не как букву, но как дух. Душа моя нашла в его хрис­тианской проповеди столь полное и восхитительное удовлетворение, что не могло уже быть и речи о сомнениях. Я знаком был с философией буддизма, я заглядывал и в индийскую мудрость, но всегда во мне оставался какой-то протест, неудовлетворенность. В христианстве, которое я получил из рук Бердяева, этого истин­ного христианского пророка, исчезла всякая моя неудовлетворен­ность, исчезла мука поисков смысла, потому что смысл открылся. Стала ясна мировая суд ба — искупление, стало ясно человеческое назначение — творчество, открылась во всем необъятном масштабе божественная мистерия Творения — с грехопадением человека, ис­купительной жертвой Христа, эсхатологической перспективой Апо­калипсиса и наступления Царства Божия, которое да приидет!!! В христианстве открылось для меня то, что душа моя от века неразделенно знала: что истинное — это не то, что доказано, а то, что подсказывает тебе голос совести, даже если это и против всякой логики; что рацио обречен вечно топтаться в середине, не ведая ни начал, ни концов, которые открыты лишь интуициям; что человек есть Образ и Подобие Бога-творца, а потому наследует духовное качество Творящего и обязан Господу творчеством; что творчество есть путь спасения человека, его оправдание перед Господом, против которого он согрешил и продолжает грешить. Это не была случайная находка, увлекательный феномен, неожи­данный поворот. Нет, это было осуществление заветного, самообретение на сознательном уровне, это было освобождение из мирового узилища, рабом которого я никогда не был, но у которого страдал в мучительном плену. Считаю встречу с религиозной философией Николая Бердяева одним из двух важнейших духовных событий моей судьбы. Первым было мое воспитание, выдержавшее меня в винах самых высоких и чистых духовных культур. Вторым — откровение Бога через религиозно-философскую проповедь Бердяе­ва. Он есть мой подлинный духовный отец, как мой кровный отец был и остается важнейшим воспитателем и водителем моей юности. За прошедшие годы мне приходилось встречать людей, которые «тоже читали» Бердяева, но мне не пришлось ни разу столкнуться с кем-то» кого бы Бердяев духовно разбудил. Тут время вспомнить понравившуюся Вам мысль о том, что знание приоткрывается не всем и не всегда, а лишь тогда и тем, кто и когда для этого созрел. Вера не снисходит на души пассивно ожидающие. Веру стяжать надо, а стяжание есть великое духовное усилие, великое дело! Такая  проповедь,   как  бердяевская,   открыта духу и  пониманию людей, созревших для твердой духовной пищи, готовых к стоянию it полный рост перед трагической проблематикой человека, истории, Готовых к духовному усилию свободы, чувствующих предназначе­ние к творчеству. Скажу Вам прямо, дорогая Л. Я., христианская правда не всякому — правда. Всякому открыта, да не всякий при­мет. Кому страх животный, кому грехи помешают. Верить трудно, сохранять веру порой мучительно. Потому вера есть дело сильных. Когда ты уже стоишь перед Господом и судом совести, тогда лишь понимаешь, как это трудно — верить и хранить веру. Но уверование есть открытие Смысла жизни, и таким оно стало для меня. Вот, собственно, каким образом я стал верующим, и вот почему хрис­тианская правда — моя правда.

……………………………………………………………………………….

13 Ваши возражения о любви я не буду слишком пространно ком-  ментировать. Отсылаю Вас к тем страницам «Анти-Кришнамурти», Где я говорю о своем понимании любви. Если в Вас нет с этим духовного согласия, то тут не помогут мои комментарии. Замечу только, что Ваше восторженное чувство любви к мирозданию — это не то, что подразумевает Кришнамурти.  Он ведь не говорит: «Любовь — это  и  к  одному,  и  ко многому»,  он  говорит:   «...  к одному и ко многим» и, значит, подразумевает именно анонимность любви человека к человеку, т. е. полагает возможным переносить испытываемое к одному на любого другого. Он вовсе не имеет в виду леса,  в полях всякую былинку или всякую звезду в небе. Действительно, любовь к мирозданию — это другое, чем любовь к человеку. Она внутренне пантеистична, она есть радостное созерцание Славы Господней, светящей сквозь духовный образ мироздания. Но если Вы задумаетесь глубже, то, может быть, согла­ситесь со мной, что и эта любовь, которую Вы называете вселенской, есть в последней глубине чувство к единому,  ... к одному.  Этот единый — Творец, Создатель всей красоты мира. Это Его гениальность, это Его красоту неизреченную, воплотившуюся в безмерной Красоте мироздания,  Вы любите и переживаете так  искренне и страстно, ... переживаете, как любовь ко всякой былинке и каждой звезде.  Художник,  воскликнувший когда-то:   «Благословляю вас, леса...», — может  быть,  ближе всех к Богу.  Во всяком случае, художнику всегда присуща в большей степени любовь к Богу, чем любовь к человеку. Художник потому и замкнут в башне слоновой кости, что он есть отданный Господу, влюбленный в Господа через любовь к красоте Божьего Творения. Судьбы художников красно­речиво свидетельствуют о том, кого избирали они в возлюбленные. Их интимнейшей, глубочайшей страстью всегда была и есть красота, красота природы, красота мира, красота человеческого тела, на котором вопреки падению лежит печать. Любовь художника — это любовь к Богу, ибо любит он прежде всего ми­роздание — шедевр божественного творчества. То, что Вы, дорогая Л. Я., так сильно ощущаете это переполняющее и взрывающее душу чувство любви ко Вселенной, говорит лишь о том, что в Вас сильно художественное начало. В Вас могуче звучит мировая лирика, и это есть Ваша Любовь к Богу. Это — тоже избрание, оно! не противоречит моей интерпретации любви, потому что Бог — это личное для каждого. Он не соперник и не помеха любви человека к человеку, Он входит в душу просто и ненасильственно, ... он есть сама душа. Он — для нас всех первейший и единствен­ный. Любя цветок, Вы любите красоту, а любя красоту, Вы любите! Творца, ее сотворившего, любите Господа, который живет в каждой крупице земной красоты. В глубине это тайна, непостижимая монистически, вообще, непонятная рационально. Я говорю о падении мира и в то же время — о земной красоте. Это истина парадок­сальная. Мир пал, природа мира сего есть природа падшая, больная, но на ней все равно лежит печать неизреченной красоты божест­венного Творения. Человек пал, он болен болезнью греха, и в то же самое время он остался сыном божьим, в нем пребывает немеркнущий свет божественного духновения. Здесь кончаются воз­можности ума, исчерпывает себя до конца сила рационального уяснения, ... исчерпывает, так и не уяснив тайны. Тайна не постигается умом, она проникает в дух человеческий иными пу­тями, путями целостных интуитивных постижений. Но это уже другая проблема, к нашему разговору о любви не имеющая прямого отношения.

В заключение обсуждения теоретической части Вашего письма, дорогая Л. Я., вот что хотелось бы мне сказать. Судя по Вашим переживаниям — а они сводятся к сильно выраженному отчаянию перед необъяснимой и жестокой расправой жизни, законов природы над безвинным человеческим существом, — Вы, хоть и стремитесь к Богу, но находитесь до сих пор не в духе, а в природе. То, что привлекает Вас у Кришнамурти, есть врачевание души, потонувшей в природе, бессильной вырвать себя из порядка природы, неспо­собной духовно определить себя как вечную жительницу вечного мира духа. Бог есть дух, и все, что связано с Богом, есть духовное, а не природное. Красота, печать которой одухотворяет природу, не от природы, а от богодуховного образа, в котором мир сотворен был и от которого отпал в грешную плоть. Вся красота мира и человека — от БОЖЬЕГО ДУХА. От природы же — тлен и смерть. Пока Вы не выйдете духовно из подвластия порядку природы (а это возможно, уверяю Вас!), до тех пор Вы обречены с ужасом взирать в природу, как в зияющее жерло тьмы, поглощающей без смысла и разбора все и вся, ежеминутно грозящей поглотить и Вас саму. И Ваша жизнь будет бесконечной тихой истерикой, как в кошмарном детективе, где за Вами охотится невидимый убийца-жизнь, а сыщики-гуру занимаются вселенским сыском рецептов и давления от этого кошмара, предлагая расслабление, забвение памяти, отказ от опыта, отказ от будущего, сосредоточение на исключительности каждого момента, — одним словом, любое средство простелить себя  возможно параллельней волокнам природы, чтобы совпасть, не пересекаться, не испытывать столкновений, ...

даже если надобно для этого и самому превратиться в бессмысленное природное волокно. Но нельзя избавиться от ужаса смертного мира, оставаясь духовно в нем, тем более аккомодируя, стремясь сделать удобным то природное положение, в котором находишься. Так лишь укореняется рабство, так не достигается свобода от мира и его ужасов. Гуру любят за то, что они обаятельно умеют подменить духовный протест малым, так сказать, периферическим нонкон­формизмом. Они дают обывательскому тщеславию подачку малыми трудностями, избавляя от непосильной для обывателя тяготы боль­шого духовного труда. «Трудности» перехода на специальную диету, которая изменит и поправит внутреннюю жизнь, ... «трудности» осознания рабства ума, чтобы облегчить себе существование безмыслием, «трудности» отказа от духовного опыта, чтоб стать веч­ным «счастливым незнайкой», ... «трудности» забвения прошлого и отказа от будущего, чтоб полюбить, наконец, мир таким, каков он есть. За всеми наставлениями гуру, как правило, прочитывается одно простое назидание: «Вам кажется, что мир страшен, но это не так! Надо только взглянуть на него чуть-чуть иначе, и все встанет на правильные, удовлетворительные места!» Америка очень любит гуру, потому что именно Америка, как никакой другой край, являет царство сытого обывателя, готового внимать гурической псевдомудрости, готового и экспериментально следовать их наставлениям — готового на все, лишь бы только не претерпеть катастрофы сознания, лишь бы не открылась запретная бездна того простого и религиозного непреложного факта, что мир этот неизлечим, что ничто не встанет на правильные и удовлетворитель­ные места, как ни крути, ... что падший мир должен быть искуплен, что ему уготован конец и Преображение, что в любви к миру сему нет исхода, что слова Иисуса — «не любите мира, ни того, что от мира сего! — имеют абсолютное значение для всех земных времен, что только в вере — надежда, что перспективы обретаются только и духовном пути Богооткровения, в осознании искупительной жертвы Христа, в признании Воскресения Сына Божия из мертвых как победы над смертью — роком тленного мира, — как обетования грядущего Царства Божия, где смерти нет.

Будьте осторожны, дорогая Л. Я.! Гуру любит вечный мещанин за то, что тот его питает надеждами на устроение здесь, в этом греховном мире,  ужас которого Вы так остро чувствуете.  В наставлениях гуру есть всегда что-то очень соблазнительно-фрон­дерское, очень удобное и с удовольствием принимаемое, что-то, дающее ощущение свершения без духовной борьбы. Человеку, по искупительному его пути, должно брать на себя, ... брать и прошлое, и настоящее, и будущее, ... и этот миг, и завтра, ... и память об открытии мира, и мысли о неизбежном конце — т. е. всю полноту жизненного опыта. Это и есть нести свой крест. Только неся свой крест и можно совершить предначертанный духовный путь. Гуру же предлагает, наоборот, бросить крест, сложить с себя как можно больше. Не думайте о смерти, разрушьте в себе ее образ, и вы перестанете ее бояться; живите мгновением, и вас перестанет тер­зать призрак будущего; примите любовь как страсть без мотива, как анонимность, и вас отпустит ужас потери любимого, вас покинет духовная забота о единственном, всегда страшащем своей незаме­нимостью; полюбите состояние вашего ума, задающего вопросы, больше самих вопросов, и вас покинет жгучая тоска по ответам, а пребудет одна сплошная удовлетворенность.

Так не достигается ни свобода личности, ни счастье личности. Так разрушается личность, ... так она гаснет в тотальной соглашенности с миром, из которого ей предуказано духовно исходить.

………………………………………………………………………

Еще две важные проблемы, затронутые Вами в Вашем письме, нуждаются во внимании и обсуждении. Они не опираются на цитаты, поэтому я не отнес их к теоретической части письма. Довольно, впрочем, условное подразделение. Как бы то ни было, но отозваться тут необходимо!

14 Не думаю, дорогая Л. Я., что следует рассматривать недостаток образованности как преимущество. Ваше сравнение образованности с зашлакованностью очень поверхностно. В нем звучит неприятная и столь знакомая мне по общему нашему пролетарскому царству нотка — «мы университетов не кончали!*. Действительно, бывают случаи, когда количество знаний не переходит в качество, и тогда знания могут мешать свободе мысли, полету интуиций. Но никогда и никому еще не приносило пользы невежество. Слова: «Я мало­образованна,.. и не обременена такой тяжестью знаний, как Вы!» — могут звучать, в крайнем случае, как сожаление или констатация, но уж никак не радостной уверенностью в каком-то своем преиму­ществе. Настоящее знание не есть зашлакованность. Оно предпо­лагает стройность и зрелость ценностной иерархии. Только в ие­рархии ценностей оно и может вообще возникнуть. Есть непреодо­лимая пропасть между знанием и информированностью. Они так же разны, как разны здание и мусорная свалка. Знание — это всегда здание, это выстроенное, выстраданное, то, чему отдавал себя  духовно,   чем  дышал,   чем  жил.   Информированность — это количество бит на мертвом складе компьютерных мегабайт. Знание всегда живо. Информация мертва. Знаний никогда не накопится в человеке так много, как может накопиться информации, потому что знание задействует дух, расходует человеческий ресурс внут­ренней жизни, а информация лишь заполняет метры кубические объема памяти. Есть, к сожалению, парадокс в знании, как во псом земном и человеческом есть парадоксальность. Этот парадокс знания выразил Пушкин, сказав устами своего Фауста: «В глубо­ком знанье жизни нет ...»! В знании как накоплении есть смертная скука. Но этот парадокс знания и постигнут может быть лишь парадоксально. Развенчание знания как не достигающего подлинныx глубин экзистенции есть дело самого знания, есть удел того, кто прошел искус знанием. Отвержение знания, а точней, сомнение  в окончательной силе знаний возможно лишь на вершинах знания. Отвержение же знания (тем более, глумление над ним) снизу, из непросветленной тьмы невежества, есть разнуздание первобытной тьмы и хаоса. Познавший и отринувший знание переходит из порядка знаний в более высокий порядок развитых духовных интуиций. Невежда же, поправший знание ногой, не возвышается и до порядка знания, не имеет надежды преодолеть его вверх, в более высокие духовные порядки.

Невежество, отрицающее знание, укореняет лишь само себя, непросветленность, умственный и духовный инфантилизм, а в пер­спективе и торжество варварства над культурой, разрушения над созиданием, тьмы над светом.

Вот Вы перечисляете пестрый набор литературы, лежащей у Нас на столе и предназначенной к прочтению. Но до тех пор, пока Вы духовно не сделали свой выбор, зашлакованность грозит именно вашему сознанию. Я-то мой выбор сделал и теперь могу (хоть и мало стремлюсь!) читать любые книги без страха быть погребенным под обвалами шлака духовно невыверенной информации. Но Вы-то, как Вы сами говорите, еще только ищете свой путь. Как раз именно Вы стоите перед серьезной опасностью самозасорения, хотя, должен признаться, это неизбежная опасность всякого становления, смотрите, сколь несовместимых авторов Вы сочетаете в параллель­ном чтении: Блеза Паскаля — если не мистика, то, по крайней мере, мыслителя, имевшего откровения в мистическом опыте хрис­тианского религиозного духа; Рудольфа Штейнера — антропософа, искателя правды правд в метампсихозе и оккультизме; Иоанна Шаховского — кондового ортодокса церковного православия, человека, одаренного могучей словесностью, но в критике свободного религиозного ума выглядящего страшной машиной подавления духовной свободы, отпетого боятеля свободомыслия. Наши содом­ские времена нуждаются в религиозной собранности и строгости, но не в мракобесии. Под заглавием «Философ будущего» Вы читаете Шаховского, но будущее связано с духовной свободой, Шаховский же — не пролагатель путей свободы духа! При этом Вы говорите, что Шри Ауробиндо — Ваш кумир, а также зачитываетесь Кришнамурти. Не то плохо, что Вы многих читаете, а то настораживает, что Вы надеетесь найти свой путь, питаясь столь разноречивым чтением.

Мое чтение духовной литературы началось после того, как глаза мои отверзлись. Мне чудесною волей судьбы был явлен духовный отец, и это он уже позвал меня в мир религиозных мыслителей. Открыв Бердяева, я прошел сквозь яркую плеяду русских духовид­цев: был Франк и Иван Ильин, были Гершензон и Вяч. Иванов, был Флоренский, с его глубокой метафизикой сердца, был Соловьев, простой и великий, был о. Сергий Булгаков, интересный и сильный писатель, увы, не ставший близким. Прошли передо мной о. Г. Флоровский со своим капитальным трудом «Пути русского богословия»; сильный и оригинальный публицист, хотя и не слишком глубокий мыслитель, Георгий Федотов; прекрасный, светлый и полный изя­щества Борис Вышеславцев. Был, конечно, Достоевский в открыв­шемся мне новом свете его религиозной метафизики. Еще много раньше прошли Ницше и Кьеркегор. Из русских начал были Чаа­даев и Леонтьев, ... но уже не так близко, не родоначально, ибо нигде не смог я отыскать более полного и интимного отзыва своим первородным интуициям, чем у Бердяева. Пожалуй, ближе других мне оказался Лев Шестов, великий человек и поистине гениальный один-в-поле-воин. И все же никто не сумел так близко подойти к душе моей, так войти в душу мою, как это удалось Николаю Алек­сандровичу Бердяеву. Когда отворяется передо мной дверь в его кни­гу, когда начинает звучать его речь, тогда гаснут иные звезды мыс­лительной ночи и настает ослепительный день духа. Он устремляет меня к Евангелию, он возжигает во мне христоцентричность, он ут­верждает во мне уверенность, что та осмысленность жизни, которую я чувствую в себе, есть подлинно Смысл и оправдание человека!

Зашлакованность, дорогая Л. Я., может выйти от безразборности усвоения, от отсутствия внутреннего избрания. Зашлакованность грозит там, где нет любви. Это ведь и на всех уровнях проследить можно! Ведь точно так же зашлаковывает себя человек неразбор­чивыми связями, опустошаясь душевно и духовно от невозможности избрать, от неспособности духовно опознать свое. Есть такое же пустое и порочное в своем бесплодии похотение ума, как и похоть тела. И там, где нет духовных велений, где не совершается в глубинах человеческих брачная тайна избрания и сроднения, там начинается умственная меланхолия, ненасытные алкания, пустое перебирание без выбора.

Я не думаю, что Вам грозит увязнуть в бесплодной похоти ума. Слишком страстная  и цельная Вы для  этого натура.  В Вас нет умственного самолюбия, нет нарциссизма, в Вас слишком сильна жажда ответов, хоть Вы и любуетесь суждением Кришнамурти о предпочтительности состояния ума, задающего вопросы, перед са­мими вопросами. Вижу я, однако, другую опасность, которая может встать на Вашем пути. Усталость. Вы в Ваших блужданиях и исканиях можете просто устать, потеряться и потерять надежду на ответы. Уже то, что Вас может привлекать такое суждение Кришнамурти, внушает тревогу немалую. Чувствуется и некоторое скрытое раздражение в таком, например, вопросительном Вашем пассаже: «Мне бы хотелось уяснить для себя, каким образом ты стал таким страстным верующим?!». Есть в этом вопросе, в самом звучании его, не один только интерес, но также и недоверие, скептический и раздраженный прищур. Мне кажется, это оттого, что Вы страстно ищете конца пути исканий, жаждете обители духовной, может быть, даже чувствуете (глубиной это чувствует всякий!), что свет исходит от Христа и христианства, — а при­льнуть к христианству не можете, не дает что-то. Или кто-то. И совершившееся на ваших глазах мое перерождение, мое духовное единение с христианством может вызывать в Вас недоверчивый протест, ... даже раздражение, ... даже возмущение ...

Хочу рассказать Вам в этой связи одну весьма поучительную историю. В молодые годы своей жизни Сергий Булгаков и Николай Бердяев были короткое время в легальном марксизме. Но истекло короткое время, и они не нашли озаряющей радости в идее равенства и социальной справедливости, добываемой путем экономических реформ. Их души постучались в христианство, соединились с ним, чтоб уже не разлучаться никогда. В отличие от них, Лев Шестов никогда не имел ничего общего с марксистами, но и пути его в Боге пролагались трудно, через тяжкие душевные скитания, через смены точек зрения, ... через муки. Глядя на своих младших собратьев по философии, Булгакова и Бердяева, он очень раздражался и даже злобствовал, говаривая: «Не прошло и двух лет, как М. С. Булгаков выучился выговаривать „Иисус Христос" так же убежденно, как раньше выговаривал „Карл Маркс"». Человек огненный и мучительно-трудный в себе самом, Шестов не в состоянии был поверить, ... допустить, что в столь короткий срок можно искренне переменить духовную позицию так «возмутительно» диаметрально. Понимая глубину и искренность этого человека, трудно сетовать на него за недоверие и сомнения. Сам Шестов всю свою жизнь посвятил гениальной и героической борьбе против всевластия разума, против его претензий на верховенство над человеческим и ниже божественным существованием. Бердяев, любивший Шестова  как друга и ценивший его страстную философскую лиру, написал как-то, с присущей ему рентгеновской проницательностью, что, глядя на яростное сражение Льва Шестова с разумом, можно заподозрить, что этот талантливый и честный мыслитель борется с драконом разума в самом себе, что он терзаем и истязуем своим собственным слишком властным над его душой разумом.

История эта очень проливает свет на нашу с Вами взаимную ситуацию. Трудности Вашего духовного пути, Ваша страстность к жизни и от этого большая разочарованность, горечь и усталость — все это пороги на пути Вашем к Христу, так сказать, аргументы мира против доверия христианской правде. Смерть — властелин мира сего, и это страшно гнетет Вашу душу. И мою, дорогая Л. Я., ... и мою! Господь ведает, какой властью мне дана была более короткая и менее мучительная дорога к вере, чем Вам. Нелегка и моя дорога, уверяю Вас!!! Не знаю, отчего мне дано было все это так вдруг и так сразу! А может быть, и не вдруг?! Может, жизнь моя, уединенная и аскетизированная моей чуждостью ок­ружающему миру, подготовила этот внезапный перелом? Не знаю я! Одно только скажу Вам — Вы не должны раздражаться разнос­тью наших путей, наших достижений. Это разность наших судеб, это разность наших предназначений. Не забывайте — кому дано раньше и полней, с того и спросится больше по жизни его. Я чув­ствую не одну лишь потребность в личном душевном покое и утолении моих духовных жажд. Я имею тяжкую заботу откровения моих духовных знаний, донесения их до ушей неслышащих, до душ недышащих. Я чувствую это как жгучую потребность, как внутреннее веление, а исполнить это веление мне не удается, вернее, лишь в писанном слове удается, а слово это замолчано в моем лит. архиве. И речи моей не внемлет глупый свет. А ведь Откровение не просто приходит тебе. Оно становится тобой, и оно начинает говорить тобой, ... через тебя. Оно не приоткроет таинств Господних другим, но оно даст тебе исповедать Господа и, может быть, привлечь на путь Господень других, чтобы и им в их духовном пути открылись таинства.

Христианство не ограничивается «задаванием вопросов», оно требует духовного действия в уготовлении грядущего Царства Божия, но не царства в мире сем, а ЦАРСТВА НЕ ОТ МИРА СЕГО. Господь творит. Творить должен и человек, но творить способен лишь активный и свободный дух. Просто созерцающий ум бессилен стяжать что-либо сущностное, он духовно бесплоден, стерилизован своей сугубой созерцательностью.

Мы несколько уклонились от темы переобремененности знанием и зашлакованности. Чтобы вернуться к ней, а заодно и покончить, хочу обратить Ваше внимание на то, что признаком зашлакованности является непроходимость. Духовная зашлакованность вызы­вает духовную стагнацию, как физическая — нарушения функции кишечника. Духовная стагнация — это процесс застойности и гни­ения, т. е. состояние   совершенно непродуктивное и болезненное.

Если Вы, дорогая Л. Я., вглядитесь внимательней в мою жизнь, как она видна Вам из моих текстов и стихов, то, думаю, должны будете признать, что застойные явления в духе мне пока не угрожают. К тому же не стоит делать иллюзий о моей переобремененности зна­ниями. Они не так велики, как Вам представляется. Но главное — мои наличные знания сегодня активны, подчинены стройной ду­ховной иерархии ценностей, ... ценностей, которые лежат вне зна­ний и иерархически господствуют над ними. Полагаю, именно это неоспоримое господство духовных ценностей над знаниями и позволяет мне не захлебнуться в потоках информации, сохранить свою нить, свою веру. Это моя гарантия от зашлакованности.

 

 

назад далее




© 2005 Б. Левит-Броун