"НА БОГА НАДЕЙСЯ"
О ТРУДНОСТЯХ ВЕРЫ И ЛЕГКОСТИ БЕЗВЕРИЯ, О СМЫСЛЕ, ДУХЕ И ЧЕЛОВЕКЕ
(избранные фрагменты из частной переписки)
Изд. «АЛЕТЕЙЯ» СПб 1998 ISBN 5893290453
«СЕРДЦЕ МОЕ ГОВОРИТ, ЧТО КНИГА МОЯ НУЖНА И МОЖЕТ БЫТЬ ПОЛЕЗНА. ... ОТ НАС УЖЕ ДОВОЛЬНО БЫВАЕТ ПРОТЯНУТЬ РУКУ С ТЕМ, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ, ПОМОГАЕМ ЖЕ НЕ МЫ, ПОМОГАЕТ БОГ, НИСПОСЫЛАЯ СИЛУ СЛОВУ БЕССИЛЬНОМУ. ИТАК, СКОЛЬ БЫ НИ БЫЛА МОЯ КНИГА НЕЗНАЧИТЕЛЬНА И НИЧТОЖНА, НО Я ПОЗВОЛЯЮ СЕБЕ ИЗДАТЬ ЕЕ В СВЕТ И ПРОШУ МОИХ СООТЕЧЕСТВЕННИКОВ ПРОЧИТАТЬ ЕЕ НЕСКОЛЬКО РАЗ... »
Н. В. ГОГОЛЬ
ОГЛАВЛЕНИЕ
От автора
_________________________________сайтовая страница 2
ИЗ ПИСЬМА К А. от 21 ДЕКАБРЯ 1994 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 22—25 ЯНВАРЯ 1995 г
1. О гениальности в связи с духовным феноменом Ницше
ИЗ ПИСЬМА К А. от 4 ФЕВРАЛЯ 1995 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 17 ФЕВРАЛЯ 1995 г.
2. Трагедия — «следовательно» или трагедия — «однако»
3. О воле к власти над обстоятельствами
4. О догме и христианской догматике
ИЗ ПИСЬМА К А. от 21 ФЕВРАЛЯ 1995 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 28 ФЕВРАЛЯ 1995 г.
5. О свободе
6. О рабстве ума
7. О вопросах и ответах
8. Об анонимности
9. О законах природы и «законах» духа
10. О своевременности Богоявления
11. О разуме большом и разуме малом
12. Как я уверовал
13. О любви
14. Об образованности и зашлакованности
_________________________________сайтовая страница 3
15. О самодостаточности
ИЗ ПИСЬМА К А. от 10 МАРТА 1995 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 27—30 МАРТА 1995 г.
16. О духовном аристократизме и духовном плебействе
17. О богочеловечности и «реальном человечестве»
18. Об афоризме — «Жить — значит умирать»
19. О творчестве как разоблачении жизни
20. Сопротивление трагедии жизни как потеря лица
21. О духовной мускулатуре
22. «Кто я и зачем я?» — две перспективы ответа
23. Метафизика ада (Хайдеггер)
24. О сопротивлении и несопротивлении жизненной трагедии: противоречия в понятиях
25. Убожество эпикурейства
26. Симптом эстетической личности
27. О духовном и душевном
28. О психологической проницательности и духовном зрении
ИЗ ПИСЬМА К А. от 3 МАЯ 1995 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 28 МАЯ 1995 г.
29. О бесконечной борьбе с воинствующей пошлостью
30. Об иронии
31. О пессимизме жизни и оптимизме жизни
_________________________________сайтовая страница 4
32. О неуместности разумных санкций в духовной жизни
ИЗ ПИСЬМА К А. от 13 ИЮНЯ 1995 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 27 ИЮЛЯ 1995 г.
33. Кое-что о «духе» книги Освальда Шпенглера «Закат Европы»
34. О наслаждении трагическим
35. О путях жизни: их качестве, целях и средствах
36. О смысле пророчества
ИЗ ПИСЬМА А. от 11—13 АВГУСТА 1995 г.
37. Об основаниях веры
38. Неподвластное
39. Духовный континум
40. Подвиг веры
41. Загадка последней надежды
_________________________________сайтовая страница 5
ИЗ ПИСЬМА К А. от 15 АВГУСТА 1995 г. (ответ на письмо от 27
июля)
ИЗ ПИСЬМА А. от 30 АВГУСТА 1995 г.
ИЗ ПИСЬМА К А. от 11 СЕНТЯБРЯ 1995 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 22 СЕНТЯБРЯ 1995 г.
ИЗ ПИСЬМА К А. от 3 ОКТЯБРЯ 1995 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 14 ОКТЯБРЯ 1995 г.
42. О травмированности психики и здоровье души (проблема выкупа)
43. О мирском и духовном критерии достижений
44. Об инфантильной запальчивости и светской вежливости
45. Об эмоциональности философствования
46. Экстремизм и принципиальность
ИЗ ПИСЬМА К А. от 27 ОКТЯБРЯ 1995 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 4 НОЯБРЯ 1995 г.
47. «...рассчитывать на Бога...»???
48. О духовном существовании и о «духовных средствах» существования
49. О жизнеучительстве
50. Еще о «психах» и «нормальных»
51. Об «общечеловеческих констатациях» и двух типах общечело-вечности
52. О несовместимости духовности с тепличностью
53. О суде совести и Божьей помощи
_________________________________сайтовая страница 6
54. О категорическом императиве и отношении к заблудшим
ИЗ ПИСЬМА К А. от 2 НОЯБРЯ 1995 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 28—30 НОЯБРЯ 1995 г.
55. О вратах широких и вратах узких
56. О белых одеждах
57. По ту или эту сторону бытия?
58. Информация,... наука,... вера
59. Кармический соблазн
60. «Но», — явившийся дьявол
61. Воскресением, а не перевоплощением!
62. Кому обещаны блаженства во Христе
63. Человек есть не одна душа, но и — Лицо!
64. Не Бог, а человек виновен в муке мира!
65. О ненависти к разуму
66. «Человек выше космоса»
67. Духовное и магическое
68. О недуховности теософии
69. Личность: личина или сущность? Духовная иерархия личностей
70. О «запашке душевненьком»
71. Еще раз о роли разума
72. Христианский взгляд на теософские основания
ИЗ ПИСЬМА А. от 26 АПРЕЛЯ 1996 г.
ИЗ ПИСЬМА К А. от 8 МАЯ 1996 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 12 МАЯ 1996 г.
_________________________________сайтовая страница 7
73. Об этике и «этике»
74. Об эстетике, эстетиках и этической теме служения
75. О культуре и о том, что выше культуры
ИЗ ПИСЬМА К А. от 6 ИЮНЯ 1996 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 26 ИЮНЯ 1996 г.
76. Об общении духовном и общении предметном
77. Об абсолютности христианской этики
78. О смысле и назначении
79. О субъективности и объективности
80. К вопросу о сущности культуры
81. Еще раз о различии между духовным и душевным
ИЗ ПИСЬМА К А. от 10 ИЮЛЯ 1996 г.
ИЗ ПИСЬМА А. от 19 ИЮЛЯ 1996 г.
82. О смысле жизни — (иллюзия или реальность?)
83. Борьба за смысл и борьба за бессмыслицу
84. Человеку нужна вера!
85. Об иерархической лестнице реальностей
86. Разговор о смысле, духе и человеке есть один и тот же разговор! (Два отношения к любви и смерти)
________________
ОТ АВТОРА
Текст, который автор хочет предложить читателю, образован на фрагментов подлинной переписки. Имена участников ее не имеют для текста значения. Поэтому они условно сокращены либо вовсе опущены. Заглавной буквой «А» обозначен сам автор. В тексте соблюдается единственное важное подразделение - на письма Автора и письма к Автору.
Существо предлагаемого текста религиозно, хотя разговор проходит между верующим и неверующим. Третий участник этой переписки — верующая, но имеющая серьёзные расхождения с Автором.
Формально текст носит характер диалога, хотя по сути это скорее монолог, ... авторский монолог со вставками встречных реплик. Так сложилось естественно и без принуждения. Просто каждый писал столько, сколько чувствовал необходимым для самовыражения.
Даты, сопровождающие приводимые отрывки из писем, позволит читателю представить себе период и время, в которое происходит эта переписка, хотя первый фрагмент не означает ее начала, последний — конца. Автор рад сообщить, что все участники приводимой переписки живы и здравствуют по нынешний день, то есть день, когда пишется это короткое предисловие.
Почему возникла переписка, или, верней, почему в ней вдруг разыгралось столь напряженное общение? Кто знает! Почему вдруг налетает ветер и начинается шторм? Морякам, которые должны выскочить на залитую палубу и бороться со стихией, это неизвестно. А если известно, то неинтересно, потому что бороться все равно надо. Видимо, безбожный штиль нашего времени так мертв, что любое слово веры вызывает в нем штормовые последствия. Но раз возникают еще волнения и возмущения, значит зеркальная поверхность стоячих вод еще не сделалась зеркалом, значит еще не кончилась жизнь и не пресеклась духовность.
Это вселяет надежду!
февраль 1997
P.S. Заранее приношу мои извинения читателям за возможные, и увы! нередкие, опечатки. Текст сканировался с уже опубликованной книги, и процедура распознания, которую я поручил ($!!!) некоему специалисту, определенно оставляет желать лучшего.
****************************************
«Когда я связываю бессмертие человека с ХРИСТОМ, то я совсем не хочу сказать, что бессмертие существует лишь для тех, которые сознательно верят в ХРИСТА. Проблема глубже. ХРИСТОС существует и для тех, которые в него не верят».
Н. А. Бердяев
ИЗ ПИСЬМА К А. ОТ 21 ДЕКАБРЯ 1994
Были очень рады твоей посылке. Письмо, наконец, проливает свет на твои будни и занятия. Все идет как и полагается для твоей, уже сформировавшейся окончательно, жизни философа и затворника. У нас на телевидении есть такая рубрика: «СЧАСТЛИВЫЙ СЛУЧАЙ», но там про другое, а у тебя свое, неповторимое.
………………………………………………………………………………
Присланная работа о Кришнамурти свидетельствует об окончательном выборе тобой философской платформы. Мне оказались ближе куски социально-философские, Л. Я. — религиозно-мистические. Последние годы она упорно вгрызается в эту область, и тут ты попал в цель.
Писал тебе уже, что потрясен Шпенглером, а так как он все время кланяется Ницше, то я решил прочитать «ВОЛЮ К ВЛАСТИ». Настоящий Злой Гений, но гений».
ИЗ ПИСЬМА А. ОТ 22—25 ЯНВАРЯ 1995
«Ты говоришь — «Счастливый случай»? Не думаю! Где ж он ... случай-то? Ты вспомни, ... вспомни, каким я рос, каким я был в свои растрепанные юные годы! Был-таки, вопреки искреннему твоему изумлению. Был, вопреки твоим стараниям сотворить из меня то, что тебе мыслилось и разумным, и счастливым по жизни. А ведь не вышло из этих стараний ничего! Мой юно-шеский пессимизм, конец которого ты иронически прогнозировал на «…примерно, года через два...», не только не иссяк, но окреп, возмужал и заявил себя уже не просто утренним туманом сырого юношеского горевания, но выношенно-трагическим мировоззрением. Ничто из твоего не привилось моим глубинам: ни рационализм, ни прагматизм, ни носомвверхностъ. А вышло как раз то, чего ты более всего желал не допустить: «неудачник». Нет определенности в практической жизни, нет одобрения «светом», а уж тем более — успеха, нет даже просто конкретной, доступной пониманию «нормального человека» работы или хотя бы желания как-то «позитивно произрастать» в жизни, — ничего нет, ... хотя не существует и ничего более комического для меня, чем думать о себе, как о неудачнике. То, что открыто и совершается во мне, стоит за гранью удачи и неудачи, хотя «строителям счастливой жизни» из-за низкой разрешающей способности их зрительного аппарата это может, наверно, видеться неудачничеством. Знаю я таких. Встречать не раз приходилось.
То, что я называю жизнью, а называю я жизнью внутреннее существование, духовную экзистенцию, как это определяет в понятиях современная философия, — то, что я называю жизнью, не происходит, даже не начинается по эту сторону удач и неудач. По эту сторону жизнь есть лишь движение деревяшек-фигур по деревянной доске простейшего сюжета, расчерченного на белые квадратики успехов и черные квадратики невезений. Жизнь же, как экзистенция, вся — по ту сторону шахматной доски и возможных на ней комбинаций. Те, кто пытаются проецировать экзистенцию на шахматный мирок деревянных человечков и деревянных побед, ... те, значит, остались по эту сторону. Экзистенция — не шахматный ферзь. Ее не втащишь за край мантии в эту поганую жизнь. Нет, ... шалишь, ... самому в иной мир переселиться придется. Грешно мне притворяться, что, дескать, я весь там, что ничто от меня не присутствует в шахматном мирке деревянной этой жизни, но одно знаю: что мое живет и страдает здесь, по эту сторону шахматной доски, тому и должно страдать, ... страдать, гореть и сгореть. Что от мира сего, тому предстоит истлеть, осыпаться, отшелушиться от нетленного существа.
Большинство людей, мною в жизни встречаемых, остались, увы! целиком по эту сторону да еще и приросли к ней. И даже наш общий друг В., которого и ты, и я так нежно любим, не в силах разорвать корней, держащих его в мертвой почве жизни. Ты рекомендуешь мне держаться за него, но дело теперь обстоит так, что это он держится за меня, как за средство, если не спасительное, то уж наверняка кислородное. Сам он так до сих пор и не может, не смог духовно доразвиться. Он и теперь все тот же, хоть и стареющий уже, юноша, подающий надежды неординарностью, радующий и удивляющий своими особыми точками зрений, но не способный к обобщающему плодотворному усилию в духе. Виолончель его при нем, конечно, но, мне кажется, он и сам ощущает, что не в силах извергнуть себя целиком через музыку. Есть у него незаурядное литературное дарование (нам всем это памятно по его удивительным письмам, которые оказали немалое влияние на мое формирование как прозаика), но писать он практически не способен, ибо... ИБО!!!
Ибо имеет неизжитую и парализующую внутреннюю ориентацию на одобренность жизнью, ... на успех, ...на отзыв, ...на лучшевсехность. Он гордец, а гордость убивает духовную жизнь и духовную волю. Не по ошибке — видит Бог! — не по ошибке числится гордыня в смертных грехах. Она пожирает энергию дерзновения, она отравляет неизлечимым нарциссизмом, вечной озабоченностью собой, вечной оглядкой на окружение. У гордеца страх неудачи всегда сильней воли к творчеству. Самовыражение захлебывается и малодушных опасениях — «как-бы-невпросачить». На такой духовной основе невозможно созидание! Созидает человек из бесстрашия духовной свободы — если не из полной безоглядности, то, наверняка, из мужественной решимости. Творчество есть мужество! Противоположное состояние есть духовно немужественное и нетворческое. Духовная немужественность — основное свойство окружающих меня мужчин. Они легко увядают в своих творческих начинаниях, не получив скорого одобрения жизнью. Кто спивается, кто просто гаснет в пошлой бытовщине, а, между тем, каждый них мог бы и состояться в известных масштабах.
На твое замечание о попадании в цель и об «упорном вгрызании в религиозную сферу» Л. Я. замечу, что никакого попадания, собственно, не было, как не было и прицеливания. Просто религиозный мир — это вселенная, и там все друг другу братья по вере, надежде и любви. В эту «цель» нельзя попасть способом умственного прицеливания, нельзя ее себе наметить как проблему. Нет, в эту цель лишь можно всей судьбой угодить, т. е. просто войти в этот мир, чтобы уже никогда оттуда не возвращаться. Мы в Л. Я. видим друг друга, мы видны друг другу, потому что летим одном небе. То, что тебе представляется «упорным ее вгрызанием в сферу», есть в действительности лишь простая и необоримая тяга души, достигшей через страдания, через первородные интуиции и духовный опыт больших высот, чем те, на которых обитаешь ты. Духовные высоты достигаются страданием и духовным опытом страдания. В страдании, которое есть глубочайшее человеческое состояние, — в страдании получает человек те основные интуиции, которыми он проницает мир, которыми способен просветлить и сами эти страдания. Тебе ведь тоже ведомы высоты. Настолько ведомы, насколько ты желал и умел страдать. Там, где ты останавливался, там прекращалось восхождение. Где ты не умел или не желал больше страдать, там путь вверх сменялся путешествием по равнине.
Если я способен понимать чужую душу, Л. Я. — человек трагедии. Этим объясняется, я думаю, наше незапланированное сходство, обнаружившее себя с самого начала и не умевшее себя скрыть даже против очевидной нашей с ней взаимораздражаемости. Есть сходства более глубокие и значительные, чем поверхностная приязнь и легкость общения. Теперь понимаю, что когда Л. Я. кричала мне, что мои стихи никому «там» не нужны, она лишь пробовала этим сказать, что сама уже прошла страшный и мучительный путь никомуненужности, духовной невостребованности. Она пыталась воззвать ко мне из глубины своего экзистенциального опыта. Могло здесь быть и некоторое желание уязвить (от раздражения, с которым человеку страстному бороться нелегко), но главное, что взывало из глубины, была правда, тяжелая правда собственных страданий, и она не умела никак иначе выразить, выкрикнуть себя. Сегодня я склоняюсь к мысли, что это было даже не столько неумение, сколько невозможность. Трудно передать внутренний опыт счастья, но внутренний опыт трагедии — просто невозможно! Не каждому можно посоветовать читать Н. А. Бердяева. Не по силам это встанет тому, кто не открыл для себя «простой» самоочевидности, что истинное не есть доказанное, что откровение истины не только не гарантируется обстоятельностью аргументации, но обратно пропорционально аппарату доказательств. Тот, кто не знает этого душой, верней, кто не извлек еще из своей души этого знания, данного ей от века, кто не научился слушать голос души и верить ему, тот «справедливо» возмутится всем своим невыгоревшим рационализмом, когда столкнется у Бердяева с таким, например, вопросом-проблемой: «Откуда так твердо известно, что истинное есть наиболее доказанное? Быть может, доказательство стоит на пути познания истины, как препятствие встреченной необходимости. Творческая философия должна освободиться от соблазнительной власти доказательства, совершить акт отречения от этого безопасного приспособления к необходимости», — возмутится и скажет: «...не-е-ет, это плохой философ, он меня не убеждает!»
Дух на разных уровнях избирает разных. Он сеет свои семена лишь в приготовленную почву души.
Ты пишешь, что прочитал «Волю к власти» Ницше! Насколько мне известно, собственно Ницше не успел написать это сочинение, а лишь готовил, задумывал его. То, что было издано его сестрой (после кончины философа) под названием «Воля к власти», есть ее же (сестры) стряпня. Это было надергивание из его черновиков и передергивание набросков. Впрочем, не в этом даже дело. И без «Воли к власти» Ницше было суждено стать злым гением XX века. Тут спору нет. Вот что смущает меня в твоем отзыве о Ницше, так это упор на слово гений. Ты пишешь: «Настоящий Злой Гений, но гений». Мне хотелось бы, чтоб ты сказал так:
«Настоящий Злой Гений! Увы, злой». Увлечение демонизмом и прельщение «эстетическими красотами» зла есть опасная духовная неразборчивость, свидетельствующая о глубоких внутренних непорядках. Духовная жизнь имеет нравственную окрашенность. Она проникнута этой окрашенностью до самых глубин. Иисус Христос в избрании духовного пути стоял перед бездной основной этической проблемы: попустить ли злу или непреклонно воспротивиться ему. Проблематизм феномена Ницше в том, что помимо его воли в мир через него излилось зло. Его протест против удушливого мирка европейского мещанства был глубокой правдой и дерзновением мятежного духа, но внутреннее безбожие этого протеста отемняло цуховную ниву Ницше, делая ее полем цветов зла. 1 И здесь мне хочется особо поговорить о гениальности, как она религиозно и философски раскрыта Бердяевым. Многое может проясниться в том свете и о Ницше.
Задумываясь о гениальности, перебирая примеры ее, я пришел к выводу, что определение гениальности у Бердяева наиболее глубоко и принципиально верно: гениальность не есть определение степени одаренности, гениальность есть совершенно оригинальное качество духовной жизни, ни на что другое на свете не похожее. Гениальность — это необычайно сильное, превалирующее в личности воление мира иного. Гениальность не есть превосходная степень сравнения в оценке дара. Она есть состояние духа, — такое состояние, при котором мир иной в помышлениях, надежде и прежде всего в страстном порыве активного уготовления перевешивает для человеческой личности смысл и ценность этого мира. Если ты дашь себе труд перебрать, как это сделал я, лишь несколько примеров гениальности, то ты заметишь, что есть общее, как бы родственное, у всех ее изъявлений. Там, куда восходила гениальность человеческая, мы всегда находим пограничные состояния этого мира, достижение горизонтов, касание предельных рубежей. От творений гения всегда веет воздухом чего-то иного, запредельного, немыслимого в этом мире и для него невозможного. Душа безошибочно узнает эту встречу. Она распознает ее и радуется ей даже среди скорбного трагизма, потому что есть радость превыше скорби мира сего. Это радость осияния божественным светом, это момент совершения, даже если и только духовно-символического, божественных ценностей, момент духовного перехода по ту сторону, момент трансценденции. У Рубенса, например, был грандиозный живописный дар, но я не могу говорить о гениальности Рубенса. Рембрандт же волею гениальности достиг духа вершин. Он ходил под конец своей жизни одной ногой уже по искупленной земле и потому духовно владел тайной возвращения блудного сына. Прекрасный пример уловления гениальности, а равно и отсутствия гениальности (ведь через понимание отсутствия гениальности косвенно выражает себя и понимание самой гениальности) — короткий отзыв Л. Я. о Горовице после того, как мы все слушали его концерт в Москве. «Никуда не зовет!» — сказала она и была, конечно, права, несмотря на весь возмущающий пианистическую добропорядочность максимализм такой речи. Есть у Горовица взлеты, есть приближения к предельному, но душу, императивно, максималистически требующую трансцендирования, душу, ищущую мира иного превыше всех тяготений мира сего. Горовиц действительно никуда не зовет даже и всем неоспоримым своим клавишным волшебством. В целостном художественном образе он больше от мира сего, чем ради мира иного. Гениальность — органическое качество Рихтера. Хуже ли, лучше ли, более или менее удачно, но он всегда в активном, почти агрессивном устремлении в мир иной. Его душа титанически борется с этим миром и титанически жаждет мира иного. Он ищет не просто художественного события, ... он ищет преображения, требует совершения чего-то сверхвозможного. Отсюда и столь доминантно звучащий трагизм его творчества. Понимает он или не понимает, а лишь ощущает невыразимо, но его дух уже не желает простой игры эстетическими ценностями. К этому еще может тяготеть его громадный дар артист, но дух — нет. Это и есть гениальность, когда дух не может удовлетворить себя предопределенным культуре символизмом, когда он ищет вырваться (или, точней, ворваться!) в духовный реализм, ищет сгустить духовное до плотности господствующей реальности, что само по себе есть трагическая невозможность, потому что в пишем мире — мире богоотпадения и искупления — господствует реальность физическая, а не духовная. Стремление вырваться из физического в духовное, сделать идеальное реальным - вот отличительная черта гениальности. Она (гениальность) всегда имеет в пределе своих духовных стремлений и творческих напряжений не символ лишь, не только образ прекрасной преображенной жизни, но достижение самой этой жизни. Сущность гениального деяния изумительно выражена была Пастернаком, сказавшим: «ВСЕ НА СВЕТЕ ДОЛЖНО БЫТЬ БОЛЬШЕ СЕБЯ, ЧТОБЫ БЫТЬ СОБОЙ!» Всякое движение творческой гениальности — это стяжание мира иного, требование его, страстное и категорическое. Гениальность живет на вершинах, где смыкается предельное воление мира иного с невозможностью его достичь. Там, где обитает гениальность, там духовно отрицается этот мир, как падший, как требующий искупления и конца. Гениальность есть категория религиозная, качество веры.
Ницше представляется мне сложным именно в аспекте религиозном. В нем было поистине гениальное чувство протеста против этого мира, страстное отрицание его, но в нем почти совершенно отсутствовало желание мира иного. Он не веровал душой в иной мир, он хотел разрушить отвратительный для него мир духовного Мещанства, но силами этого же мира — волей, агрессивностью и беспощадностью мира сего. Его сверхчеловек должен был стать превышением человека, но в нем слишком прочитывался зверь. Так, я думаю, и всегда, когда отрицается граничность сил человеческих, когда игнорируется зависимость человека от божественных первоисточников, когда не верится в мир иной и не стяжается мир иной, — человечность, даже объявив восхождение к сверхчеловечности, в действительности неизбежно опускается в бесчеловечность. Нельзя отвергнуть богочеловеческий лик без того, чтобы рано или поздно не проступила сквозь дым отвержения звериная морда. Ницше искал человеческими средствами добиться сверхчеловеческого, а только погубил на этом пути человечность. Сохранима же человечность, сам человек, лишь как Образ и Подобие Божье, как сын Отца Небесного, как творение шестого дня. Для Ницше вера не стала живительной силой, да и трудно было уловить хоть искру живого религиозного огня в выродившемся и формализованном европейском христианстве конца XIX века. И не открывая Бога в себе, Ницше решил умертвить Бога. Так возник его «Антихрист», так он возжаждал демонизма, так стал он демоном европейской философии, всего европейского духа. Тут обозначили себя пределы его духовных сил. Этот истинный творческий гений очутился в адском тупике безбожия, оказался неспособен на предельное усилие гениальности, то самое усилие, о котором толковал Серен Кьеркегор, усилие веры. Оттого его философский голос часто срывался в визг — визг бессильной ярости и разрушительного демонизма. Он не простил ни себе, ни миру неспособность разорвать пелены падшести собственными силами. В помощь же призвал он вместо Бога силы ада.
Это и есть, с моей точки зрения, феномен злого гения Ницше, или, иначе говоря, религиозный феномен Ницше. Тут развернулась настоящая высокая трагедия, ибо всякая трагедия духовного дерзания есть высокая трагедия. Образ Ницше вызывает одновременно преклонение и мучительное сострадание, но проповедь Ницше предполагает непреклонный духовный протест. Томас Манн писал, что часто при чтении Ницше душа в муке отворачивается от этого визжащего, слабого телом и душой, но гениального своим страданием человека. У Ницше много глубоких мыслей, много подлинной провидческой мудрости, но Бердяев прав, когда говорит о его философии, как философии в целом, что она часто мелка и даже банальна, хотя гениальна сама судьба, само страдание Ницше, сам его духовный протест. Проникновенна мысль Бердяева о том, что Ницше — искупительная жертва за грехи новейших времен Европы. Ницше заплатил страшной ценой трагедии безверия и тяжких духовных мук за грехи европейского гуманизма, за восстание Ренессанса, за неизбежно последовавший кризис веры, за небывалое торжество вечного буржуа (ведь буржуа — самый распространенный, самый устойчивый человеческий тип; понятие обыватель — всего лишь транспонирует проблему буржуазности из басового ключа философии в скрипичный ключ бытовщины). Ницше — это агония старого европейского духа. После такой агонии возможно лишь ублюдочное полуидиотское существование духовного паралитика. Современный европейский ползучий рационализм и прагматизм и есть это состояние духовного паралича и нравственного идиотизма. Он не способен уже даже и на любовь ко злу, не способен плениться его «прелестями», как ими пленялся Ницше. То было великое отчаяние. Сегодняшнему обессиленному старому миру не по плечу и оно. Но я обращаю еще раз твое внимание на то, что именно это отчаяние, этот тупик безбожия и породил прельщение «красотами» зла. Породил и способен вновь порождать. А потому не стоит слишком увлекаться злыми гениями. Воздух этих увлечений неблагоприятен для души.
Что до твоего упоминания о Шпенглере, то с его основной идеей я познакомился еще в России. Она эстетически соблазнительна, в ней тоже есть прелесть зла, очарование рока, но для меня она непривлекательна, потому что гранична. Она слишком хорошо видит близкое, не испытывая никакого притяжения к дальнему. В своих построениях Освальд Шпенглер заочно представляется мне больше сочинителем-фантастом, чем духовидцем. Он нарисовал впечатляющую картину предреченной смерти культур, но совсем не чувствовал бессмертного, не понимал природы духа! Он тяготеет к этому миру и не интересуется иным, он чувствует времена и равнодушен к вечности. Вся его концепция целиком умещается в этом мире. Ей ни для чего не нужен мир иной».
ИЗ ПИСЬМА К А. ОТ 4 ФЕВРАЛЯ 1995
«С большим интересом прочли твое гневное письмо и не могли не признать, что, кроме отличного стиля, оно вполне убедительно и последовательно отстаивает философскую линию христианской догматики. С этой точки зрения ты прав, и я рад, что ты нашел ее и взял за опору в своих рассуждениях о жизни и мире. Видимо, она соответствует твоему характеру и склонностям.
Правда, история философии знает и несколько других точек зрения на эти же предметы, и они также имеют обширную литературу и сонмы сторонников. Шпенглер, например, обращает внимание на существование восьми мировых культур, которые независимы и изолированы друг от друга. В каждой свои представления, верования, традиции.
«Жизнь — трагедия», — пишешь ты, и я согласен с тобой, с
этой констатацией. А дальше?..
ТЫ: «Жизнь — трагедия, следовательно...»
Я: «Жизнь — трагедия, однако...»
Дальше без Ницше уже не обойтись, ибо требуется выяснить, есть ли у данной конкретной личности ВОЛЯ к ВЛАСТИ над обстоятельствами, которые редко благоприятны. Например, у твоей пластичной и изящной И. такая воля есть, что видно без микроскопа. Есть и другие примеры».
ИЗ ПИСЬМА А. ОТ 17 ФЕВРАЛЯ 1995
«Иногда я задаю себе вопрос, — о ... мучительный вопрос! — в чем несчастье наших судеб? Самообман...? Увы ... самообман!
А как еще назвать задавание ответов?!
Ведь это же не вопрос, в самом деле, когда заранее знаешь
ответ!
Мне бы спросить уж, скорее, — почему? Да, вот именно, почему
это несчастье наших судеб?
ПОЧЕМУ НЕ МОЖЕМ МЫ ПОНЯТЬ ДРУГ ДРУГА?
Не хотим?
Шпенглер обращает внимание, ... восьми мировых культур, ... независимы и изолированы, ... представления, ... традиции...
Но мы-то с тобой от одной и той же культуры, мы листья одной ветви, ветви великой русской культуры, одной из наиглубочайших культур, культуры апокалиптической, бесстрашно отвергающей все серединное, бесконечно обеспокоенной непригодностью мира сего для богочеловечности.
Как могли мы, живя и дыша одним и тем же духом, впитать столь разное, верней, как случилось, что в тебе не очнулось это простое внутреннее знание, ... знание души о том, что никакого «однако» не существует?!
2 Я говорю: «Трагедия, — следовательно...»
Ты говоришь: «Трагедия, — однако!»
Но что «следовательно»? И какое «однако»?
Хочешь ли ты сказать своим противопоставлением, что мое основополагающее чувствование — жизнь есть трагедия, и, следовательно, смысл жизни есть трагический смысл — неверно? Хочешь ли ты сказать, что твое «однако» означает возможность отыскать в жизни какой-либо иной, более обобщающий и масштабный смысл? Хочешь ли ты сказать, что существует духовная возможность безоблачно предаться радости жизни, игнорируя ее трагический смысл, начисто отрешившись от искупительного смысла земного существования? Но ведь это означало бы замкнуть себя в ужасающе плоском и поверхностном мире, лишить себя доступа к глубинам жизни. Ведь глубины открываются на высотах трагедии. Что реально означает твое «однако» — что, мол, жизнь, конечно, трагедия, но я... признавать этого не желаю, потому что это портит мне настроение? Да может ли человек надеяться остаться живым и чувствительным к каким-либо вообще проявлениям жизни: к радости, к озарению, к творческому экстазу, в котором приоткрывается Рай, — если он (человек этот) утратил чувство глубины жизни, которое и есть трагедия?
Неужели может привлекать мыслящего человека бытование на аккуратно подстриженном надушенном газончике внутреннего благополучия, колюче отгороженного от вопиющей человеческой проблематики, которая есть ужас, нераскаянное метание, слезы, кровь, страдание и стенание твари? Может ли человек предаться этого рода «благоденствию» за задернутой шторой, спокойно принимая идущий за окном дождь за хорошую погоду?
Ты приводишь в пример историофилософский плюрализм с его «другими точками зрения на те же предметы» и «сонмами сторонников»! Но разве разнузданность беснующейся на стадионе толпы для тебя более убедительна от того, что насчитывает одномоментно минимум сто тысяч «сторонников»? Разве тебе от этого менее отвратителен звериный лик человекостада? Так и душа твоя разве не знает, вопреки любым точкам зрения и любым количествам их сторонников, что жизнь — трагедия, что попытки уклониться от этого главного смысла жизни не только бесполезны, но и чреваты потерей лица, утратой образа?
Раз ты соглашаешься с моей основной констатацией: жизнь — трагедия, то уже не может идти речь ни о каком «однако». Любое «однако» должно будет рано или поздно упереться в признание вроде того, какое прозвучало когда-то, когда я, не в силах больше выдержать твои непобедимо оптимистические напевы, встал с намерением покинуть твой дом. Помнишь, что ты сказал тогда примирительно и слегка смущенно? Ты сказал вот что: «Понимаешь, мне так долго было в жизни плохо, что я не могу позволить себе «роскоши» думать и говорить о плохом!» Но что означает это «не могу себе позволить «роскоши» думать и говорить...»? Это означает, чтo «я» ставит искусственную границу своему сознанию, своему проницанию глубин, своему движению в духовном мире. Есть очень много объяснений и оправданий такому самоокорачиванию, есть много «точек зрения», с которых можно мирно взирать на духовное мещанство, но всякий раз, как эти «точки зрения» проникают в философию (или еще хуже — основывают философию, как эпикурейство или аристотелевский рационализм), они только принижают ее, только убивают духовное дерзновение и закрывают духовные глубины, пестуя тип культурного обывателя. Тут не поправят дел ни обширная литература, ни сонмы сторонников, ибо Подлинное духовное ориентирование происходит не по рецепту философского авторитета, не по «убеждаемости» большинством голосов, а по глубинным интуициям внутренней жизни. Как ни усиливайся в умственных знаниях о предмете, а душа свое твердит. Пушкин выразил эту тихую и непреклонную правду души, сложив так: «В глубоком знанье жизни нет, я проклял знаний ложный свет...»! И как раз мы с тобой происходим из той самой культуры, из которой не произрастает никакое компромиссное «однако». Здесь не в том дело, что невозможна радость, что невозможен света луч, миг экстатический и блаженный, а в том, что ни радость, ни луч света, ни миг блаженства не могут стать смыслом мира сего. Мир этот непригоден ни для счастья, ни для блаженства. Он сотворен и пал, а стало быть, назначен к искупительному страданию.
3 С волей к власти у тебя вышла порядочная путаница. Воля к власти, как основной предикат жизни, как признак «породы», как средство к «повышению породы и качества жизни», что исповед |