панчер (эссе)
На главную Карта сайта Написать Найти на сайте

Кастинги на сериалы, съёмки фильмов и сериалов. Пробы в кино. кастинг, ТВ, съемки, шоу-бизнеса, кандидаты, портфолио, кино, сериалы, кинопробы Актёры и актрисы. Кастинг ТВ

Проводятся кастинги на сериалы, а также кастинги в кино. Яндекс должен быть рад :) о кинопробах на кастинге

Я
Как я себя понимаю
Как они меня понимают
Мои любимые герои
Избранные работы моего отца (фотохудожник Леонид Левит)
My Brando
Новости моей творческой жизни
Моя мать и её музыка (пианистка Мира Райз)
МОИ ТЕКСТЫ
Поэзия
"пожизненный дневник" (из книги стихов)
"строфы греховной лирики" (из книги стихов)
"лишний росток бытия" (из книги стихов)
"вердикт" (из книги стихов)
"звенья" (стихи)
Проза
"Внутри х/б" (роман)
"Чего же боле?" (роман)
"Её сон" (рассказ)
"Евангелист Антоний" (книга которой нет)
"Свободное падение" (ситуация поэта)
Человек со свойствами / роман
Публицистика
"как я устал!" (очерк)
"похороны по-..." (очерк)
"об интуиции" (4 наброска)
"убийственный город" (эссе)
мои интервью
 панчер (эссе)
Жоржик (эссе о Г. Иванове)
Философия
"на Бога надейся" (софия)
"рама судьбы" (софия)
"Зло и Спасение" (софия)
ИЗОСФЕРА_PICTURES
Хомо Эротикус (эротическая графика)__________________ Homo Erotikus (erotic drawings)
Как я видел себя в возрасте..._Selfportraits at the age of...
Юношеская графика (годы бури и натиска)________________ YOUTH - (years of "Sturm und Drang")
Графика (рисунки разных лет)____________________ DRAWINGS of different years
Строфы греховной лирики (рисунки)__DRAWINGS for poetry
ФОТО/цвет__открытие Италии PHOTO/colour__DISCOVERING ITALY
ФОТО/черно-белые__экстремумы молодости PHOTO/BLACK & WHITE EXTREMES OF YOUTH
ФОТО/цвет/гений места/Киев__PHOTO/colour/genius loci/Kiew
1 ФОТО / ЭПОХА ДИДЖИТАЛ PHOTO / DIGITAL AGE
2 ФОТО / ЭПОХА ДИДЖИТАЛ PHOTO / DIGITAL AGE
АУДИОСФЕРА_SOUNDS
Видео/аудио/инсталляции
JAZZ и другое
Jazz performances
ДНЕВНИК
КРУГ ИНТЕРЕСОВ


поиск
 

 

Панчер

(четыре стиха Бориса Марковского)

 

 



Кто такой панчер («puncher» уточнение автора)?
Это боксёр обладающий мощным,
часто нокаутирующим ударом...
http://otvet.mail.ru/question/18670047/

Любовь Истратова

 

Борис Марковский прирождённый нокаутёр, но, боюсь,
сам этого не понимает. А, может быть, догадывается?
Нет... ну, Майку Тайсону, конечно, было куда проще с
осознанием жанра – вышел, звезданул два-три раза – а то
и один – и вот уже мёртвый нокаут. Очередной соискант
– плашмя, а минуло-то всего каких-то 28 секунд первого
раунда. У Марковского в распоряжении примерно те же
секунды, но всё как-то сложней. Может быть, потому
что в поэзии вообще сложней, чем в professional heavy weight.
О Марковском я читал, что он замечательный поэт... и тому
подобное.
Добрые чувства выражались и выражаются, хвалы были и
есть – а удовлетворения как не было, так и нет.
У меня.
Когда-то один близкий мне человек, музыкант-виолончелист,
плакался: «Это ж просто невозможно уже выдержать...
у них после концерта (особенно у зрелых американок!)
одно и то же на все случаи жизни: “Thanks a lot! It was
very nice!”. А что, что «very nice»?.. И ужас-то весь в том,
что совершенно непонятно, до них вообще дошло что-то?
И если да, то что? Что они поняли?». Ну вот и с Марков-
ским, опасаюсь я, такая же штука. Пишет он мало. Очень
мало. Так пишут быстро утомляющиеся графоманы. А ещё
– редкие великие поэты, поэты особой духовной темпе-
ратуры, выжигающие скупыми строками жестокий и неиз-
гладимый след в душе. Марковский – великий поэт.
Это не мнение. Это факт. Недоказуемый и неоспоримый.
Марковский творит, очень плохо сообразуясь со свойст-
вами своего дарования. Знает он о себе мало, и поэтому
сам часто задергивает тёмной шторой свои великие
строки. Это совершается непроизвольно, он не чувствует
момент нокаута... и пытается ещё бить по уже и так
обессилевшей от его строк душе. Причём нередко нано-
сит удары, более слабые, чем первый, уже пославший
читателя в нокаут. Эффект обратный – он ослабляет
впечатление, выводит читателя из состояния первоначального
потрясения. Примеры? Пожалста:

*  *  *

Ветер. Снег. Светло и пусто.
Никого. Один. Так надо.
Юность, молодость, искусство,
всё - лишь промельк снегопада.

Хлопья падают так густо -
в трех шагах не видно сада...
Помнишь, у Марселя Пруста?
Или - у маркиза Сада?

Снегопад приводит в чувство,
он - как высшая награда...
Вполнакала светит люстра
в трех шагах от снегопада.

 

Если бы!.. Хотя... нет, всё равно сложно... А так...
Ну помню, помню я у Пруста! И у Сада помню...
а ты сам, Боря, помнишь? И об том ли ты дума-
ешь теперь и говоришь?
Хочешь сказать – суета? Хочешь сказать –
тщета наших полемик и предпочтений? Хочешь
сказать – пустота наших пререканий и неубеди-
тельных общностей, скука долгих разговоров
ни о чём? Но первыми четырьмя строками ты уже
сдвинул базальтовое надгробие всей экзистенции,
дохнул неизбежностью в сердце, больно задел оди-
ночество и отчаяние в душе. Одним апперкотом ты
успел разбудить сознание до предельной остроты
и заставить вновь потерять его от боли... от про-
стой, как ушибленный дверной косяк, истины, кото-
рая никому не нова и никогда не стара –
Юность,
молодость, искусство, // всё - лишь промельк снегопада
.

Даже больше, успел принять... признать, как приговор:
Ветер. Снег. Светло и пусто. // Никого. Один. Так надо.
В четырёх строках.
И всё! Стоп! Больше ничего не надо... не надо
приво-
дить в чувство
. Смертоносный промельк не предпола-
гает ни сада, ни Де Сада, ни Пруста! Не надо вполнакала,
после такого перекала! Просто потому, что нету уже
больше места внутри. Оно переполнено беспощадным
разверзанием судьбы поэта. Не трогай его! Кого?
Сердце! Дай ему испить... избыть сладкое страдание
встречи с аскезой стиснутых строк, вместивших столько
мучительной правды. Но жестокий бескомпромиссный
мудрец вдруг обращается в наивного стихотворца. И вот
появляется Марсель Пруст, и маркиз Де Сад, и прочие
т. Де. ; и люстра вполнакала – и всё это, Боря, красиво...
и очень было бы уместно, если б – просто хорошие стихи.
Но передо мной не просто хорошие, передо мной
великие стихи. Четыре строки почти библейской мощи.
Если бы первая строфа стала третьей... если бы!
Это Марковский.
Он конкретен, как «прямой – в голову», и абсолютно
не стратегичен, не сценарен... как Тайсон на ринге. Ну что
это за шоу, которое длится 28 секунд? Марковский, я бы
сказал, частенько антидраматургичен, верней драматурги-
чен наоборот, как средневековые китайцы, которые мо-
гли написать хронику очередной локальной войны на пяти
сотнях страниц, в которой на первой странице телеграфно
сообщалось, что в таком-то году произошло такое-то
сражение между теми-то и этими-то, в котором победу
одержали те, а поражение потерпели эти, в течение
которого было сожжено такое-то количество боевых
укреплений, погибло столько-то и столько-то народу с той
и другой стороны. А потом на оставшихся четырехстах
девяносто девяти страницах, начисто лишив повествование
евродраматической интриги, подробнейшим образом опи-
сывалось, как именно подготовлялось, как начиналось, как
развивалось, с какими временными перевесами проходило
и каким образом завершилось это сражение. Ну что тут
скажешь – китайцы. То, что делает Марковский во второй и
третьей. et cetera строфах многих своих стихотворений –
это определенно что-то китайское, то есть, понятное и поле-
зное китайцам, но вредящее русскому стиху... ослабляющее
натяжение поэтической тетивы. Тем не менее, ангел поэзии,
порой, благосклонен к Борису Марковскому, и поэтому мы
имеем стихотворения фантастические... абсолютно сложив-
шиеся, хотя не им сложенные, – он не умеет слагать, только
творить, – высшей силой охраненные от читательского разо-
чарования, с начала и до конца великие. Примеры? Пожалста!

*  *  *

Мы завершаем жизни круг,
глядим по сторонам тоскливо
и говорим себе: «А вдруг?»,
и в небо смотрим боязливо.
Никто не хочет нам помочь:
мы все умрем через мгновенье...
Я б не роптал на провиденье —
когда б не тьма, когда б не ночь,
когда б не страх исчезновенья.


Драматургия этого стиха – его эстетическая страте-
гия – безошибочны. Да слишком стремительно, да 
не для всех, да, почти ни для кого. Что делать –
это Марковский! Его в полный рост может успеть
воспринять только настежь отворённое и болез-
ненно чувствительное поэтическое чувство, потому
что его стихи – не рассказ о боли, а сама боль.
Всего двенадцать строк. Из унылой слякоти мелко
моросящего сумеречного сознания: Мы завершаем
жизни круг, // глядим по сторонам тоскливо, – из
продрогшего боязливого всхлипа: «А вдруг?» –  
неожиданно вырывается громкая и страшная (я не
сорю эпитетами – в стихах Марковского бывает
страшно!) – повторяю, громкая и страшная прямота
дерзкой констатации:
Никто не хочет нам помочь,
// Мы все умрём через мгновенье...
– как безумная
оплеуха по безглазому лицу вселенной, в которой
всё так беспощадно глупо, в которой всё приговоре-
но, все приговорены. Или как горький выкрик к Богу,
почти крестный крик... почти что: «Боже мой, Боже!
Для чего
Ты Меня оставил?... нас оставил?». Это двустро-
чие... в нём – жуткое мужество признать, в нём – отчаян-
ная решимость не лгать. Тютчевское «И мы в борьбе с
природой целой // покинуты на нас самих» – вот это
только и стоит вровень, это только и вспоминается.
Дорого стоят эти две строки, дорого... – так дорого, что
уже не просто понятны, не только простительны, но вызы-
вают острое сострадание последующие депрессивные
строки: Я б не роптал на провиденье — // когда б не тьма,
когда б не ночь, // когда б не страх исчезновенья
– этот
великий и жалкий лепет поэтического оправданья.
Когда я читаю о Марковском, что он «возвращает нас к
вечным вопросам»... что он «умеет говорить на вечные
поэтические темы», что он открывает нам «забытые истины»,
у меня рот сводит оскоминой прокисшего «бла-бла-бла»
мёртвой русской интеллигенции. Мёртвые вечно хоронят
своих вечных мертвецов... хоронят банально и жалко. Ещё при
жизни хоронят, заботливо разравнивая пепелище. И Бориса
Марковского тоже готовы с любовью уютно похоронить в
тёплом пепелке собственного тления. А он чудовищно живой.
Марковский – поэт апокалиптического накала. У него очень
узкое пространство стояния в этом мире – несколько сантиме-
тров над пропастью. Фолкнер сказал:
«...я обнаружил, что
моя собственная крошечная почтовая марка родной земли
стоит того, чтобы писать о ней...».
В почтовую марку
пространства между ничтожеством страстно желанной жизни
и ужасом исчезновенья умещается весь поэтический смысл
Бориса Марковского. Представьте же, какой степени компрес-
сии он достигает! Назад – невозможно, там лунная равнина
пыльной жизни, совсем не той, что желал, заполненной до
краёв и всё равно пустой, в «лучшем случае» – пошлячество
интеллигентных «понимателей», добросовестных сторонних
толкователей Иововых мук; вперёд – тоже невозможно, там ужас –
там тьма, ночь, развосуществление... исчезновенье, страх кото-
рого выбивает из поэта то крики, – а что это, если не крик:
Никто
не хочет нам помочь, // Мы все умрём через мгновенье
...,
то стиснутые страдальческие шепоты... – а что это, если не...
Примеры страдания? Пожалста:


*  *  *

Каждый день одно и то же,
Трудно жить в краю чужом,
даже в зной – мороз по коже,
Точно в погребе сыром.

Дом уснул и дверь закрыта,
Как же нам с тобой уснуть,
Даже если жизнь разбита,
Говори мне что-нибудь.

 

Это стихотворение – один из счастливых случаев Марко-
вского. Две строки, после которых дыхание сбивается
и препинается способность всякого дальнейшего вос-
приятия... те роковые две строки здесь оказались пос-
ледними, и, таким образом, весь стих сохранил стройную
логику восхождения на плаху. Ступенька за ступенькой...
их всего четыре. Он проходит их сквозь зубы... стиснуто,
как Марковский. Потом – двустрочие короткой остановки...
хуже – смешная попытка отвернуться от очевидности,
забыться в обыденном, прежде чем услышать внутри себя
и, сдавшись, произнести вслух страшные слова:
Даже если жизнь разбита, // Говори мне что-нибудь.

Марковский – мастер поэтического нокаута, впро-
чем, нередко и жертва поэтического нокаута.
Думаю, это связано с колоссальным темпераментом,
который сжат самоконтролем и не отпускается
на волю до тех пор, пока есть ещё внутри что-то,
что способно его удерживать.
Здесь зерно абсолютной ценности поэзии Марковско-
го... она гарантированно вдохновенна и гарантиро-
ванно искренна. Его великие стихи не сочиняются в
привычном смысле слова, их выбивает из него под
колоссальным внутренним давлением. Безвдохновен-
ные стихи у Марковского откровенно не получаются,
они сразу видны как неудачи. У поэзии Марковского
нет в запасе ничего, кроме искренности... никаких
ухищрений мимикрии. Он не способен писать «типа
стихи». Он не тот, который много умеет, он тот,
который много может.
Никакая, даже самая продвинутая рифмоплёт-акроба-
тика и палиндром-алхимия ему не по силам – только
стихи. Слишком высоки внутренние температуры его
экзистенции. Он не умный поэт, он безумный поэт.
Его мудрость безумна, – ну так Апостол Павел же
туда и клонил: «Если кто из вас думает быть мудрым
в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым
.
Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом».
Повторяю, мудрость Марковского безумна, и потому
мудрость его страшная, она обладает убойной силой.
Но тут кроется и опасность: когда наступает время
стиха, когда Марковскому пришло время СКАЗАТЬ, он,
иногда, сразу говорит столь духовно «громкое», столь
душевно веское слово, что одной строкой отшибает
способность дальнейшего чтения. Такая судьба постигла
его стихотворение «Снова снег заслонил тишину».
Какое, скажите на милость, развитие может быть
у стихотворения, у которого первая же строфа
звершается двустрочием:
Стòит кресло придвинуть к окну // И уже не уйти от судьбы – ??

Да никакого. Стенка. Нокаут.

Уже двадцать лет я ношу внутри строчку Марковского:
Улыбнись — жизнь ушла безвозвратно. Потребовались
годы, чтобы преодолеть жуткий, темный и в то же время
слабо мерцающий провал этой строки. Долгое время я
вообще не мог без спазма в горле ни произносить, ни
даже думать эту строку, потому что... нет, не буду... – это
или не надо или бесполезно объяснять. Однако, постепен-
но отпустила страшная подавляющая тяжесть первой стро-
ки, я сжился с ней, она стала частью меня, внутренней при-
надлежностью моей жизни. Тогда только и возникла спосо-
бность принять... воспринять весь стих. Не стал я рассмат-
ривать разноцветные пятна, загорающиеся сами собою над
тихой рекой, в моём ассоциативном багаже такие пятна
отсутствуют. Ну не бывал я никогда ночью на реке. Просто
поверил Марковскому. Зато я встретился с давним знакомым
– абсолютно точно схваченным тревожащим ощущением,
что среди безвестности ночи и ты безвестен, ты – не отсюда
или не только отсюда, но ещё откуда-то... ты утрачиваешь
конкретику принадлежности, то есть, в точности как он
сказал: Эта ночь, как и ты - ниоткуда.
Но истинно смирил и отворил душу мою свет от звезды.
Мне открылось, чем странно мерцал тёмный провал, чем
не окончательна была тьма той первой, поистине убийст-
венной, строки. Тем, что свет, дошедший до нас через тысячи
лет, когда уже давно взорвалось и погасло гигантское раскален-
ное тело, его излучавшее, славшее, с ним простившееся, –
тот свет был когда-то светом живой звезды, как и жизнь
была нашей, пока не прошла.

*  *  *

Улыбнись — жизнь ушла безвозвратно.
Чуть помедли над тихой рекой.
Посмотри: разноцветные пятна
загораются сами собой.

Эта ночь, как и ты — ниоткуда.
Этот млечный, чуть брезжащий свет
от звезды — разве это не чудо?
Через тысячи, тысячи лет.


Жизнь ушла. Она ушла безвозвратно... да, друг!
Но улыбнись! Не в никуда ушла. Она ушла куда-то,
она достигнет каких-то других берегов, а, значит, ещё
будет светить кому-нибудь через тысячи... тысячи
безвестных лет. Невыразимо тяжкое осознание.
Невыразимо горькое утешение. Невыразимо грустная
даль, чуть брезжащая предугаданным чудом.
................................в восьми строках.
Борис Марковский.
Это, может быть, самый восхитительный стих его.
Беспощадный панчер умудрился послать читателя в аут
первой же строкой... но успел оживить, правда вернуть
не в сознание, а в сверхсознание, граничащее с просветле-
нием, последними двумя с половиной строками. И что
особенно противно, прямо возмутительно – а с большими
поэтами всегда так – он ничего этого не планировал.
Так встали звёзды. Так с ним произошло. Так произнеслось.
Ангел поэзии подарил панчеру идеальной формы квар-
цевый шар – редкую награду совершенством за минут-
ный провал, за пережитую бездну, за вдохновение отча-
янием.

мораль (а как же без!..)

«В России романсы только извозчики не пишут!»
– вот не проверял, точно ли бросил Николай Рубинштейн
эту фразочку Чайковскому, но фраза уместная.
С тех пор, как теория стиха успешно обгоняет практику,
с тех пор как живёт и здравствует метареализм, который
можно по настроению дешифровать как метафизический,
либо метафорический – (это ж как удобно! все извозчики
враз сделались загадочные!..), с тех пор, как обильная слюна
концептуализма, («аналитическая позиция»: О, ужос... ужосс...
ужоссс! – шекспиром утренним пахнуло) регулярно выделяется
«лучшими представителями» вдобавок ко всему мутному, что
уже выдавлено из Делёз постмодернистской наружной секреции,
с тех пор... ой, а там же ещё мèтаметàфора где-то мыкается,
так что аж компьютер виснет... ой, а ещё ж там эти, как их...
туда-и-обратно-палиндромы («авангардная поэзия, требующая,
как бы, нового слуха...» – ай-ай-ай... «как бы нового»... и шо у
нас с ушами?!) с тех пор, как... эээээээ... забыл, что хотел сказать,
– одним словом, извозчики.
Так я вас спрашиваю: Борис Марковский пишет  стихи?
Нет, не стихи!
Борис Марковский пишет другие стихи.
Совсем другие стихи.
Пишет мало.
Пишет с неудачами, которых больше.
С удачами, которых меньше, но тем они дороже.
С редкими шедеврами, перед лицом которых думаешь умиро-
творённо: «а ведь мог бы вот после этого больше уже ничего
и не писать!» Его лучшие стихи обречены на жизнь, обрече-
ны ударять прямо в сердце при каждой встрече...
Стихи Марковского останутся жизнью и тогда, когда продви-
нутые извозчики займут свои классифицированные места в
склепах энциклопедий. Вечная проблема живых и мертвых:
мало кому известные, но живые; известные всем, но мёртвые.
Они не договорятся, не поймут друг друга... да просто экзистен-
циально не встретятся.

А живых всегда несколько – и оба Бори (шутка!).
Да, может быть, ещё один, ну... много – двое, живут где-ньть глухо.
Ладно, об них напишут потом.
Ки.
А я вот не могу молчать и потому пишу сейчас
о Борисе Марковском.

 

 

 





© 2005 Б. Левит-Броун