Как они меня понимают
На главную Карта сайта Написать Найти на сайте

Кастинги на сериалы, съёмки фильмов и сериалов. Пробы в кино. кастинг, ТВ, съемки, шоу-бизнеса, кандидаты, портфолио, кино, сериалы, кинопробы Актёры и актрисы. Кастинг ТВ

Проводятся кастинги на сериалы, а также кастинги в кино. Яндекс должен быть рад :) о кинопробах на кастинге

Я
Как я себя понимаю
 Как они меня понимают
Мои любимые герои
Избранные работы моего отца (фотохудожник Леонид Левит)
My Brando
Новости моей творческой жизни
Моя мать и её музыка (пианистка Мира Райз)
МОИ ТЕКСТЫ
Поэзия
"пожизненный дневник" (из книги стихов)
"строфы греховной лирики" (из книги стихов)
"лишний росток бытия" (из книги стихов)
"вердикт" (из книги стихов)
"звенья" (стихи)
Проза
"Внутри х/б" (роман)
"Чего же боле?" (роман)
"Её сон" (рассказ)
"Евангелист Антоний" (книга которой нет)
"Свободное падение" (ситуация поэта)
Человек со свойствами / роман
Публицистика
"как я устал!" (очерк)
"похороны по-..." (очерк)
"об интуиции" (4 наброска)
"убийственный город" (эссе)
мои интервью
панчер (эссе)
Жоржик (эссе о Г. Иванове)
Философия
"на Бога надейся" (софия)
"рама судьбы" (софия)
"Зло и Спасение" (софия)
ИЗОСФЕРА_PICTURES
Хомо Эротикус (эротическая графика)__________________ Homo Erotikus (erotic drawings)
Как я видел себя в возрасте..._Selfportraits at the age of...
Юношеская графика (годы бури и натиска)________________ YOUTH - (years of "Sturm und Drang")
Графика (рисунки разных лет)____________________ DRAWINGS of different years
Строфы греховной лирики (рисунки)__DRAWINGS for poetry
ФОТО/цвет__открытие Италии PHOTO/colour__DISCOVERING ITALY
ФОТО/черно-белые__экстремумы молодости PHOTO/BLACK & WHITE EXTREMES OF YOUTH
ФОТО/цвет/гений места/Киев__PHOTO/colour/genius loci/Kiew
1 ФОТО / ЭПОХА ДИДЖИТАЛ PHOTO / DIGITAL AGE
2 ФОТО / ЭПОХА ДИДЖИТАЛ PHOTO / DIGITAL AGE
АУДИОСФЕРА_SOUNDS
JAZZ и другое
Jazz performances
Видео/аудио/инсталляции
ДНЕВНИК
КРУГ ИНТЕРЕСОВ


поиск
 

Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  ...

 

№ 388, 15 августа 2004 г. http://www.lebed.com/2004/art3864.htm

Валерий Сердюченко

ПАРАДОКС "ЛЕВИТ-БРОУНА"

"Who are You, m-r Levit-Broun?"
Валерий Сердюченко и Уильям Шекспир.
(Из неопубликованного)

Вот именно. Начать с того, что такой фамилии не может быть, потому что её не может быть никогда. Это, вот именно, какой-то ономастический парадокс.

Тем не менее она существует и имеет физического носителя. Более того, в узких кругах широко известного и даже знаменитого. Знакомьтесь: автор пяти поэтических сборников, романа, двух книг религиозно-философских текстов и… альбома эротической графики! Как тебе этот антропологический коктейль, читатель? Хочется сказать словами Достоевского: "широк, слишком широк Борис Левит, я бы сузил".

Иным из нас Бог и природа отпустили витальной энергии немерено, другим - с гулькин нос. Например, у автора этих строк её и на донышке не осталось. Проснувшись, он долго размышляет, открывать ли ему вообще глаза, затем, бреясь, с трудом удерживается от соблазна плюнуть в собственное отражение, и лишь утренняя бутылка пива возвращает ему волю прожить ещё один день. "Не-на-вижу!" - назвал он один из очерков о самом себе.

А у других не так. По утрам, заглотив кислород, которого и на всех-то расчитано не было, они громко поют в клозете, затем устремляются на разнообразные ристалища жизни, возвращаются оттуда кто со щитом, кто на щите, но в неизменном присутствии духа и назавтра снова готовы восклицать "и вечный бой, покой мне только снится!"

Персонаж нашего очерка – из их числа. То он выступит с религиозной диссертацией, то повергнет к стопам ошарашенного читателя 250-страничную "Раму судьбы", название которой говорит само за себя, а то вдруг залудит автобиографический роман "Внутри Х/Б", где перетрёт между пальцами каждую минуту своей воинской службы. Воистину, человек-оркестр, ренеcсансная личность.

Читать "Раму судьбы" автор этого очерка начал с "Послесловия", подписанного доктором философии, профессором В. И. Шубиным. Оно называется "Поэт, беллетрист, мыслитель". Что ж, в том, и другом, и третьем качестве Борис Левит-Броун вызывает чувство белой… да чего там белой – добротной чёрной зависти. Другое дело, что от этого полифонического изобилия пухнет голова, но это уже, так сказать, читательские проблемы. Не хочешь пухнуть - не читай, а писать не мешай.

Помните, князь Мышкин был знаменит, кроме всего прочего, тем, что умел писать разными почерками? Левит-Броун пишет разными "я". Если бы не одно и то же имя на обложках, трудно было бы предположить, что "Рама судьбы" и "Внутри Х/Б" созданы одной рукою. В первом случае перед нами изощрённый этико-философский трактат, во втором - горестное описание мук, которые герою пришлось претерпеть в армии. Дрожь берет, когда знакомишься с мартирологом унижений, оскорблений и обид, которые он разгребал от подъёма до отбоя и от отбоя до подъема два года подряд. Особенно скрупулёзно описаны не столько сами армейские тернии, сколько переживания по их поводу. Книга, как это ни неожиданно может показаться, представляет собой скорее лирический дневник, чем событийное повествование. Об этом даже её подзаголовок свидетельствует: "Впечатление". Немного манерно? Пожалуй, да. Но жанровая суть передана абсолютно точно.

Ваш покорный слуга тоже отдал армии часть жизни. Поэтому читал "Внутри Х/Б" с ревнивым чувством, пристрастно проверяя роман на фактическую (правильнее сказать, фактографическую) точность, но не смог в этом смысле придраться ни разу (а как хотелось!). В довершение к перечисленным талантам у нашего фигуранта ещё и поразительная, просто-таки чудовищная память. Это же надо: через долгие-долгие годы, на шестом их десятке, прожив по крайней мере три биографии, в том числе одну эмигрантскую, вернуться в армейскую младость, в начало начал - и воспроизвести его с фотографической скрупулёзностью. Охарактеризовав роман "лирическим дневником", мы не погрешили против истины. Но мы не сделали бы этого, назвав его и путеводителем по армейскому быту позднесоветских времён. Если среди читателей этого очерка есть военные, предлагаю пари: на глазах у того, кто сумеет найти в фактуре "Х/Б" придуманно-несуществующее, обязуюсь съесть собственную шляпу. Ручаюсь, однако, что фетр не пострадает. Первая часть романа даже строится, как расписание: "Подъём", "Зарядка", "Завтрак", "Политзанятия" - не пункты из "Устава Внутренней и Гарнизонной службы СА", а названия глав. Роман буквально звенит строевыми командами, уставными формулировками, казарменным слэнгом.

Но не только ими. А ещё и анафемой всему этому из уст главного героя и автора. Дело здесь отнюдь не в какой-нибудь антисоветской настроенности. Дело в психической структуре личности. Призывник, новобранец, курсант, рядовой и, наконец, сержант Левит-Броун чувствует себя отвратительно во всех этих ипостасях и качествах. Потому что он не такой, как все. Он - особенный. Армии же существуют для того, чтобы сводить все эти особенности к единому антропологическому знаменателю, и ещё вопрос, нарушают ли они тем волю Господа. В "Раме судьбы" есть любопытные и неожиданные размышления, которыми Левит-философ едва ли не противоречит Левиту-писателю. "ЧЕЛОВЕК НУЖДАЕТСЯ В РАМЕ" - звучит одна из максим трактата, начертанная таким вот именно крупным шрифтом. Другое дело, что она перенасыщена всевозможными религиозно-философскими a propos, но, взятая в первичной семантической наготе, очень даже могла бы послужить возражением Левиту-писателю.

Для одних армия - Голгофа. Для других, например, для автора этих строк - оптимум человеческого существования. Честное слово, читатель, автор не шутит и не потешает тебя парадоксами. Шесть лет, проведённых в армии, он вспоминает как счастливейшие в своей жизни. Он, видите ли, никогда не терзался самолюбивыми размышлениями о себе, единственном и неповторимом. Ему всегда нравилось находиться в чьём-нибудь строю, жить и быть, как все, а не как какой-нибудь Чайльд-Гарольд или Фауст. "Ты полковник - я дурак, я полковник - ты дурак" - мудрее этой армейской мудрости ему не приходилось слышать. "Прежде, чем повелевать, нужно научиться подчиняться" - а это разве неверно, неправильно? Рискну добавить к процитированным афоризмам собственный, воспользовавшись термином Левита: "Жить нужно в Раме, а не за её пределами". Ибо Рама - это Закон, Дисциплина и Порядок. Тому, кто имеет что-нибудь возразить на это, придется доказывать, что держащиеся на этих трёх китах цивилизации бесчеловечны (и доказать это будет нетрудно!).

Вернёмся, однако, вовнутрь "Х/Б", потому что именно туда приглашает нас название романа, тоже снайперски точное, кстати. Просто поразительно, какими скорпионами и тарантулами наполнено это пространство. Жалят, они, разумеется, только хозяина этого "Х/Б", а не окружающую скверну. Но - внимание! Иногда, с нашей точки зрения, - а иногда и с авторской! - за дело.

Чего стоят, например, такие признания:

  • "Я взялся писать про армию, не видя и близко ничьих бед, кроме своих. Это и есть моя правда без риторики. "
  • "Всё это от сочинительства. Врём, чтобы разукрасить повесть. Только и было, что немытых ног. "
  • "Может, каждый защищается от жизни как может – кто лопатой, кто шариковой ручкой? Но тогда за что они не любили меня? А впрочем, за что я не любил их?"

Или, например, такое:

"Меня Клинов не любил. Он порицал меня этически, не разумея отлынивания из ряда. Его душа знала милосердие, но не знала выкрутас.

И курсантом не любил, и потом, когда я остался на их плечах бесполезным сержантом. А мне и трудно возразить. За что было любить пришедшего служить со всеми, но не желавшего служить как все?

В людях неумираемо живет чувство коллективной участи, коллективного протеста и коллективного смирения. Несмирённость одного они понимают как вызов, как несмирность, как нежелание разделить. И называют это поиском лёгких путей. Правильно называют!"

Так бы и расцеловать героя-автора за эти неожиданные и жестокие саморазоблачения. Тем более, что они корреспондируют с основным корпусом его религиозно-философских текстов, где смирение и взгляд на мир снизу вверх безусловно преобладают над гордыней и взглядами сверху вниз. Там мы имеем весьма строгого, дисциплинированного христианина-мыслителя, симпатичного уважительным вниманием к тем именно, кому от него так досталось на страницах "Внутри Х/Б". Парадокс? Парадокс. Но в конце концов Борис Левит симпатичен даже этим. Нет, немого не так: именно этим он и симпатичен.

А ещё - не поддающимся здравому смыслу импульсом покинуть трибуны и кафедры высокодумных собраний, отодвинуть в сторону собственные тома "Писем учёному соседу", выбросить в окошко дипломы, научные степени и регалии, и написать прекрасный, художественно-поэтический, а в конечном итоге ностальгический отчёт о своём армейском, проклято-благословенном солдатско-курсантско-сержантском прошлом.

А ещё - вот этим: "Мне, наверно, не стоило писать об армии."

Стоило, стоило, дорогой сержант запаса Борис Левит. Благодаря вам Валерий Сердюченко тоже пережил собственную молодость ещё раз.

Старший лейтенант запаса, автор двух диссертаций филологических наук


 

 

Денис Ступников    http://www.pravaya.ru/idea/20/5940?print=1
19 декабря 2005 г.


Армия как машина для жития

 

(Борис Левит-Броун. Внутри Х/Б) Борис Левит-Броун – ярко выраженный творец возрожденческого типа. Подобно Леонардо Да Винчи он гармонизировал и синхронизировал в себе самые разнообразные креативные устремления, не возведя в абсолют ни одно из них

Борис Левит-Броун. Внутри Х/Б

Борис Левит-Броун – ярко выраженный творец возрожденческого типа. Подобно Леонардо Да Винчи он гармонизировал и синхронизировал в себе самые разнообразные креативные устремления, не возведя в абсолют ни одно из них. Несмотря на свою благоприятную культурную среду и явную информационную избыточность, XX век принёс не так уж и много подобных творцов. А наиболее выдающихся из них можно пересчитать по пальцам одной руки. Это поэт, авиатор и скульптор Николай Бруни; религиозный мыслитель, математик и химик Павел Флоренский; виртуозный пианист, евразийский мистик, мастер перфомансов и саркастический политик Сергей Курёхин…

Что же до Бориса Левит-Броуна, то он удачным образом совместил в себе таланты писателя, художника графика, лирического поэта, джазового музыканта и христианского философа. Вторая книга прозы – роман «Внутри Х/Б», над которым автор работал с 1989 по 2004 год – подчёркнуто автобиографична. Сосредоточенность на собственном «я» – одна из определяющих черт сочинителей современной прозы. В этом русле творит и несгибаемый денди Эдуард Лимонов, и богемный католик Илья Стогов, и Павел Перец – бывший алкоголик, нашедший утешение не только в сочинительстве книг, но и в занятии тяжёлой атлетикой.

С одной стороны, Левит-Броун принимает эти правила игры, с другой – максимально дистанцируется от присущей всем вышеназванным авторам фотографичности и фактографичности. Свою феноменальную и феноменологическую скоропись о неприкрытом импрессионизме армейских будней он сравнивает с неуловимыми трескающимися гранями расплавленного алмаза. И действительно, в романе «Внутри Х/Б» автор постоянно балансирует на неуловимой грани между лютым цинизмом и всепоглощающим романтизмом, остервенелым озлоблением и спасительным практицизмом, безудержным богохульством и истовой верой.

У романа Левит-Броуна уже обнаружился своеобразный литературный предшественник – монопьеса калининградского драматурга Евгения Гришковца «Как Я Съел Собаку». Сходство этих произведений действительно уникально. И та, и другая книга повествует о непрекращающемся ужасе службы в советской армии. Методы нарратива тоже предельно идентичны: оба прозаика предпочитают надрывное сентиментальное письмо, где хронологические события нарочито перетасованы и предельно замутнены, а конкретные деяния героев совершенно теряются под грудой субъективных и сбивчивых лирических отступлений. Левит-Броун и Гришковец схожи даже в деталях: обоих главных героев командование отправляет служить на Дальний Восток; всё время им приходится исполнять абсурдные и жуткие полуязыческие армейские ритуалы, на фоне которых непрерывно разносится косноязычная матерная ругань командного состава. Поразительные совпадения наблюдаются и в «саундтреках» названных книг. Если аудиоверсия пьесы Гришковца озвучена композицией группы «Мегаполис» «Звёздочка» и музыкой Генделя, то Левит-Броун поминает в своём романе песню «Звёздочка моя ясная» и всё того же Генделя!!

Однако в мировоззренческом плане оба писателя оказываются полными антиподами. Примоднённый Гришковец в принципе равнодушен к понятиям Бога и Родины. Не удивительно, что в его пьесе в финале верх берут панические и пораженческие настроения. В ходе пьесы автор намекает, что проявлял себя в армии не лучшим образом, и малодушно предлагает вычеркнуть все три года службы из своей биографии, мотивируя это тем, что тогда он был совсем другим человеком, который давно уже умер. Герой же Левит-Броуна относится к себе с максимальной долей иронии, постоянно потешаясь над своим «еврейством» и «интеллигентностью». Это спасительное юродство и позволяет ему остаться самим собой, даже в ситуации максимального искушения – когда он вдруг возвышается над своими сослуживцами.

К тому же именно в армии главное действующее лицо романа «Внутри Х/Б» впервые начинает чувствовать истинность категорий Родины и Бога. Несмотря на то, что герой книги Левит-Броуна навязчиво именует себя «ненужным патриотом», он только на Дальнем Востоке ощущает, что слово Родина пишется с прописной буквы.

Сложную и деликатную эволюцию на протяжении всего романа претерпевают и религиозные воззрения героя. Отсутствие какой бы то ни было веры в сверхъестественное сменяется нутряным ропотом на Господа, а позже на смену приходит чувство смирения. Опираясь на сентенцию архитектора Ле-Корбюзье «дом – машина для жилья», писатель выводит новую формулу: «Армия – машина для жития». Именно в годы военной службы герой (пусть и в максимально грубой форме) получает первые уроки метафизики. Так что магистральная символика собаки получает у Гришковца и Левит-Броуна абсолютно противоположные значения. Первый заставляет своего героя съесть собаку, деля трапезу с корейским сослуживцем (материализация метафоры «он давно собаку съел» в смысле приобретения грубого бессмысленного опыта). Второй объявляет найденную «внутри Х/Б» собаку символом преданности Божественному провидению и знаком душевной нежности. Не зря же Левит-Броун закономерным образом приходит к антитезе чувственной любви-благо-дарности духовной любви-благо-дарению.

*    *     *     *



В этой подрубрике собраны критические отзывы на мои книги. Было их не так уж и много, но и не могу сказать, чтоб совсем мало. Мне они кажутся интересными.

 

 

Владислав Иванов,
Марк Лэфтхэндэр

январь 2005

«Текстстихия» Бориса Левита-Броуна

 

Предлагаемый читателям текст построен необычно. По сути – это литературная критика. По форме – скрытый в прозотексте диалог, поданный как вшитые в текст критика цитаты-самообъяснения.

Это продолжение публикуемой нами линии критических текстовых новаций, по одному из определений – эстетических пост-адекваций.

 

Новые тенденции

 

«Текстстихия»: переобъяснение всё-таки требуется!

 

Борис Левит-Броун[1]

«Внутри х/б». Санкт-Петербург. Алетейя. 2005

«Русское зарубежье: Коллекция поэзии и прозы»[2]

 

..Ему ничего не нужно больше писать, чтобы называться Писателем.

Он сам это знает давно.

«Но тот, кто не хочет жить, больше всего страдает от тирании жизни. Ведь желание жить  - это как раз мышечное сопротивление её косной тяжести… Никого так слюнообильно не поедает жизнь, как нежелающего жить… Всё непосильно ему… даже бремя вдоха. И нежелающий жить сталь писать какую-то белиберду, рифмованное эхо своего индивидуального отчаяния».

Не нужно больше «…лезть за пазуху умирающей прозе».

Да, в России появился Писатель. И пусть кто-то успел сказать со злой улыбкой – «ещё один?..»  J

Уже успел. Но не тот успел, кто сказал, а кто успел стать.

И пусть тогда вновь и вновь «… измученная жизнь мстит за себя долговременной прозой».

Монтажной прозой.

Клиповой.

Абсолютно новой…

Однажды получил от него два письма.

Первое – изданное: оно оказалось романом.

Во втором он писал уже тогда, когда первое было восхищенно прочитано, и он знал о том восхищении:

«…что за стилевой у меня метод??? Я честно не знаю. Верьте слову – не кокетничаю., правда не знаю. Знаю, что писалось чохом… как нутро диктовало. По какому принципу пропускались и отбирались эпизоды двухлетнего бытия?????? – можете мне поверить, я мог бы написать ещё одну, а то и две таких книги, и эпизоды были бы другие, другие моменты, другие ситуации с теми же самыми героями. Материалу б хватило. Но что-то (или кто-то) стояло/ СТОЯЛ за спиной моей, когда я клацал на моей Эрике, и командовало / КОМАНДОВАЛ – вот это пропустить… это лишнее, а вот здесь подробно... В северогерманском Нордене я выдавал по три страницы текста в день… Никуда не спешилось, но внутренний темп был, видимо, так высок, что за месяц я добил книгу, первую половину которой привез с собой в эмиграцию. Иногда я днем выходил погулять по дайху… но о книге я не думал… я слушал записи симфоний Чайковского на своем примитивном кассетном плэйре. Может, это и был мой метод – потому что Чайковский способен и мёртвого оживить, поднять из гроба, только для того, чтобы разорвать душу на части. Этот Чайковский страшная штука… русская штука, невозможная нигде… только в России».    

И появилась книга, обретшая тексто-символическую почву «удушливой топи невыкрикнутости», вывела автора на такую литературную высоту, которая, казалось, для современной русской литературы, потерявшей веру в читателя, способного осознать, была уже не достижима.

Но - «…несмываемая память об идеале» - текст был рожден словно не автором, а философским соитием истории Языка и истории Литературы.

…Абсолютно невозможно, ненужно и неправильно было бы переобъяснять через литературную критику то, что передано через свежий, необычный и глубокий текст. Текст, который стал, без сомнения, открытием новой литературной России.

Открытие это символизировано состоявшимся переходом прозотекста – в «текстстихию», где многоярусная образность, полиаспектная метафоричность стали стилистической и смысло-тематической нормой. А то, что такой метод может стать нормой – стало литературной новацией.    

...Ну, разумеется, такой книги в России раньше не было.

Не было такого стиля, который бы не просто предположил, а доказал, что проза умирает.

Но доказательство смерти прозы представлено не  через поэзию – парадоксально! – а через прозу же, которая по стилевой функции превратилась в высочайшем смысле - поэзию.

…Да, это поэзия.

Глубоко «мета-метафоричная», в ней «образ в образе» создает образ.  Причем не только на уровне макротекста, но и не уровне периода и даже одного предложения, растягивающего подчас литературную норму:

«…убедившись уйти урезонив удаль

унаследовав узость упавших уз…»  

Тут вместо «приехали» - «…как будто мы неслись в разматывающемся клубке, брезентовое вещество которого случайно зацепилось за Хабаровск и теперь ложилось через ночь полосой отставания… Иссякла инерция метнувшей нас руки, да и сам клубок завершил разматывание».

Чистая поэзия. Только практически не ритмизованная. Великая образность -  понятная образность, рожденная страхом потерять возможность осознавать образ. Гиперобразность.

Удивительно ли, что в этой прозе не было проникновения в суть именного такого страха, который и не страх вовсе, а некое пра-пра-пра-историческое человеческое чувство, заставляющее мыслить не просто быстро и отрывисто, а мгновенно и рвано…

Перевести такой стиль на бумагу, загнать его в романную форму  - как?

Можно, оказывается.

Рассказав о невозможности это сделать!

«Внутренняя книга, которую пишет в нас страдание и которую так трудно перепечатать словами, впала в абзац бессилия, знаки заплакали и расплылись».

Но, появившись, как отражение этих мыслей - на бумаге, такой становящийся неимоверной текстовой тяжестью стиль заставляет разорванные прозокуски слиться, как сливаются свинцовые или ртутные капли в целое. В прекрасное и абсолютно новое литературное целое. Так же, как и само название – где не только человек «Внутри х/б», но и у человека «внутри х/б».

Сухариные души читателей, которых автор скромно и с каким-то уже другим, каким-то цивилизовано-интеллигентским страхом называет «глупыми», оказываются способными к тому, чтобы впитать, а после – потяжелеть, наполниться и… рассыпаться…

Не выдержать и не вынести много-Образности: «…Куда могли идти вместе эти два человека, один из которых был как манжет сорочки, вечно исчезающий в слишком длинном пиджачном рукаве, а другой – как столбик посреди подворотни, куда запрещен въезд транспорту».  

Новому восприятию жизни, с её новым требованием к стилю - старые литературные формы не подходят.

Странно, почему кто-то назвал «Внутри х/б» - «лирическим дневником»[3]?

И совершенно не странно, что сам автор назвал его «впечатлением». Зачем переназывать то, что уже автором названо? Чтобы понять, что ли?.. А без этого – никак?!..

Впрочем, и для многих ведь «никак» сейчас и уж точно будет «никак» потом. Никогда потом.

Узналось, что одна восхищенная читательница – профессиональный, кстати, литературовед – прочла книгу за ночь. Как не ужаснуться этому!.. Что же должно твориться в сознании читательницы! Или - с какой же реактивной скоростью должны работать её мысли! Какими гигантскими порциями она должна заглатывать текст!

Левит-Броун – это автор для медленного чтения. Для про-чтения. И не только потому, что текст настолько плотный, что сквозь него нужно продираться…

Рецензент книги (см. ссылку 3) считает, что Борис Левит-Броун пишет разными «Я».

Он прав, конечно. Он прав по - «звуковой форме». Ведь им подразумевается МНОГОЛИЧИЕ Левита-Броуна в различных книгах (поэзия, философия, сюжетная проза). Но почему не подразумевается очевидное – разные «Я» Бориса Левита-Броуна наиболее ярко проявлены именно «Внутри х/б»?! Как же этого не увидеть???..

  Однако в любом случае понадобится переобъяснение.

Наверное, так делают всегда – переобъясняют, если что-то не ясно, и тогда становится всё понятно, Всё ясно.

Однако как переобъяснить то, что создается через серию контекстных «за- и в -печатленных определений» высказано через «вы-мышлено» в особой разновидности конструкционно-славянского языка? Как перевести с него на современный русский «зеркальный психологизм», изнутри объясняющий внутреннее, как будто туда поместили многогранное зеркало, разбитое на мелкие кусочки, в каждом из которых микрофабула.

«Всё это он рассказывал Юре, сидя на гладильном столе в бытовке и отражаясь в зеркале, в котором я брился». Две временные формы в одном предложении. Три действующих лица. Четыре действия!!! Одно предложение – одно! 

 «Он прав, проза умирает».

Он прав, потому что он сказал себе «он прав».

«Я маятник себе…»

Он с этого начал впечатление, попавшее под печатный станок. И представил печать впечатлений.

«Со мной происходило, но без меня».

И может, от этого текст сам по себе получился контекстным! Контекст стал фабульным!  Это удивительно! И то, что обычно параллельной тонкой смысловой ленточкой сознания читателя вьётся вслед символьному авторскому тексту, - в «текстстихии» Бориса Левита-Броуна становится прямым описанием.

Особенно очевидно это становится когда фабульное и контекстное подается в одном предложении: «И был у неё прохладный цементный пол, и толстый кишечник радиаторов, севших на стену». Причем грош цена была бы метафоре, где радиатор – это кишечник. Но автор переводит эту метафору в описание психологического состояния героя.

Красота и религия, вера и любовь - как сопоставляемое, но не сочетаемое, как разности и как единство вплетены в сюжет откровенными лозунгами: «Дай нам…потому что мы верим, что – любовь… потому что это – любовь…потому что любовь – это то, во что верят».

И вместе с тем – «…бестолковая затея – надвигаться на смысл!»  

Одушевлено всё. И на фоне этого «все» кажется, что человек одушевлен в меньшей степени (что в произведении об армии не удивляет нисколько): «окна завтракали», «зонтик сошел вместе с нанятой мамой», «полюбила моя память», «утро пнуло», «маляр-рассвет», «наплакавшийся майский день», «кучки налысо стриженных со свежеезатравленными глазами» …

На этом переходе все и построено: когда одушевленное переходит в материальное, уже ранее, впрочем, одушевившееся, порождая душевное…    

И «…размеренная долгопись сосредоточенной наивности покинула вместе с детской верой… И скоропись пришла, чтобы успеть… я желаю успеть и превращаю скоропись в мгновеннопись – дикий обреченный моментализм…», - можно сказать, что это из авторского предисловия. Почему «можно сказать»? Потому что для Левит-Броуна, кажется, не существует «пред-словия», но, видимо, существует «пре-текст»…  Хотя сам он утверждает, что «есть только текст».

Кто как не здешний читатель знает, что книги разные бывают. Пустых много. Никчемности полно. А эта принесла в мир особое. Добро какое-то принесла. Но такое добро, которое вызвано тем, что человек может понять – зачем оно, добро это. И пусть эта особая форма литературного добра станет доступной многим… Хотя, конечно же, этого не произойдет… 

 

 

Особенность фабульного перехода в контекст

(избранные примеры лишь из начала произведения)

 

23-летнего женатого человека забирают в Советскую Армию

Пре-текст

(пласт темы и действия)

 

                         Текст

              (контекстный пласт)

Запудренный первой снеговой проверкой город безжалостно отпускал меня в армию…

Магазины терпеливо морщились… А парадное за мной осталось открытым, как рот, измученный вмешательством дантиста… Меня удалили из собственного дома как вредоносное воспалительное… Ещё не оглушенный дубинкой настоящих трудностей, я всматривался в призрачные трудности души, мастурбировал только что произошедшую разлуку…  

Глубина шахты, в которую я уже начал падать, ещё отнюдь не обнаружилась…

Я вошел, аккуратно притворив за собой гражданскую жизнь. Я вошел в оскаленное веселье перепуганных ртов…

Я и памятью спины не в силах справиться с этой картинкой…

Казалось бы… раздайте каждому по боли, и пусть идут домой…

 

Везут его к месту службы

Слёзы очерствели в духовке гортани и приняли форму сухого кубика, мешавшего глотать

…Хлестали и падали, спотыкаясь о края зрения, домохозяйки в чудовищной одежде, изрыгнутой необозримым и нечеловеческим маспошивом 

Не было спасительной ороговелости, и немногие ещё шевелившиеся чаяния таскали за собой кровососущую приставку – ОТ-.

Уже смутны эти первые короткие перевалочные дружбы длиною в переход до солдатской столовой, шириной в проход между нарами.

Я ещё не видел лиц, которые нас вели, я только понимал, что эти лица есть… там, с другой стороны затылков.

…зачем ты так воспитываешь, жизнь?..

…Нет у памяти ответа на вопрос, как этот день добрел до вечера.

Страну волокут мимо нас в обратную сторону.

Мы не знали, где мы… Тело слишком искало забвения

 

Где его встречают

Его возраст (как я потом научился понимать) был позором его погон.

В окна дышал печальный пар материнских выдохов. Их души ещё стояли за забором.

…Сержанты смотрели куда волчей

… и меня пнули в зазевавшуюся спину

Ведь свободы изменить судьбу не было ни у нас, ни  у наших матерей.

…От этой послушнической святости веяло таким невозвратным теплом.

… Где кто-то имел наглость жить.

И не понимал, зачем надо было бежать, когда и шагом можно бы… Я ещё не имел убеждения тогда, что в армии все должны мочь.

Мой портфель вместе с державшей его рукой скрючило черным рассветом…

…что любовь, чаще всего, - это способствовать жизни в насилии над любимым…

…и предстояло ещё довольно долго жить, прежде чем добраться до понимания истинной невыморочной любви, которая не заботится выглядеть любовью, которую не волнует благодарность, в благо дать…

…Я был наводнен собственными слезами

 

 


[1] Талантливейший автор-космополит. Сильнейший прозаик. Как поэт авторам этого материала не близок, хотя в своем творчестве выделяет именно поэзию. Редкой для современности глубины публицист, уникальный философ, проповедующий христианскую мораль, художник-эротографик, джаз-сингер. Родился в Киеве, служил на Дальнем Востоке, жил в СССР искусствоведом, автотуристом бежал в Германию, переселился эмигрантом в Италию. Недавно и, скорее всего, надолго, пишущим человеком поселился в Москве. Может, «снова навсегда». Любимый поэт - Георгий Иванов. Высоко ставит философию Николая Бердяева и мистическую многослойность Андрея Платонова. Ценит литературное мастерство Михаила Жванецкого, полагая, что его проза должна рассматриваться как мощный новаторский литературный инструмент. Утверждает, что похотлив по природе, поэтому - «моя забота – Бог», - говорит он… «еврей из Киева, да ещё и под зонтиком лысины»… J     

 

[2] В этой серии вышли книги Михаила Зарецкого (Израиль), Александра Зимина (Германия), Музы Извековой (Германия), Майкла Коровкина (Италия), Анатолия Ливри (Франция), Анны Малаховской (Австрия), Эльвиры Мовчан (Греция), Владимира Соловьева (США), Елены Юдковской (Нидерланды) и других, а также сборник «О ничтожестве литературы русской» (сост .и вступ. слово С.Гайер),  

[3] См. В.Сердюченко. Книга о страхе и власти. – Книжное обозрение, 2004, 29 ноября.

 

 

*       *       *

Издательский дом Родионова Компания - деловой еженедельник

http://ko.ru/samizdats/7368

\\ Самиздат \\ 

«Внутри х/б» внутри n/f (06.12.2005)

Одна из самых необычных книг года была презентована на 7-й Международной ярмарке интеллектуальной литературы Non/Fiction.
Необычность этой книги напрямую связывается с неординарностью автора. Русскоязычный еврейский писатель, эротографик, музыкант, гражданин Германии, проживающий в Вероне и в Москве… использующий многоточие, как один из наиболее выразительных структурных текстовых приемов… Его роман о «благом времени страданий» (службе в советской армии) «Внутри х/б» буквально прошит этим знаком «…»
Разумеется, не в многоточии особенность языка романа Бориса Левита-Броуна. Рецензенты назвали его «текстстихией». Такое определение произведение получило в связи с оригинальным сочетанием поэтической и прозаической языковой структуры.
Книга вышла в серии «Русское Зарубежье», которую на протяжении многих лет ведет петербургская «Алетейя». Генеральный директор издательства Игорь Савкин отметил, что давнее сотрудничество с Левитом-Броуном («Алетейя» с 90—х годов выпускает его стихотворные сборники, философские эссе и романы) привело к изданию, быть может, самой сильной книги автора-эмигранта.
Новинка привлекла внимание читателей и посетителей ярмарки интеллектуальной литературы. Интерес к книге проявили известные критики и исследователи современной культуры: доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник ИМЛИ Алла Большакова (которая, кстати, несколько лет в своих исследованиях назад сумела разглядеть талан популярнейшего сегодня Бориса Евсеева), Лариса Клецова, (заместитель главного редактора изданий «Футурум Арт» и «Дети Ра»), литературоведы и критики к.ф.н Светлана Родина и к.ф.н Денис Ступников, Ольга Ермолаева (заведующая отделом поэзии журнала «Знамя»), Леонид Горовой (из журнала «Ориентир»), прозаик Владимир Карпов и многие другие. …
В подготовленных специально к выходу книги рецензиях Левит-Броун назывался «ярко выраженным творцом возрожденческого типа» (Д.Ступников), сравнивался с Леонардо Да Винчи, Николаем Бруни, Сергеем Курёхиным, Эдуардом Лимоновым, Ильей Стоговым. Неожиданное сходство было выявлено критиками даже с Евгением Гришковцом.
«Авторский метод можно охарактеризовать как деструктивный реализм, - заявила на презентации книги литературовед Светлана Родина, - роман Левит-Броуна, реалистичный в своей основе, акцентирует, гиперболизирует и подает в формах болезненного социального гротеска те жизненные реалии, которые герой упоенно отвергает и отрицает, те реалии, которые препятствуют его жизнеутверждающим порывам, стремятся втоптать в грязь его ценности – свободу, личное достоинство, патриотизм, любовь к ближнему».
Презентация книги «Внутри х/б», организованная и проведенная PR-Агентством «Зеленый остров», была оформлена «эротической экспозицией» (репродукциями из коллекционного альбома эротической графики Левита-Броуна «Homoerotikus», замысел которого возник во время службы в СА), на плазменной панели демонстрировалась «веронская фотоколлекция», также выполненная автором. Неожиданностью для посетителей презентации книги «Внутри х/б» стал… джаз! Оказывается, автор – прекрасный исполнитель, который совершенно без «нон фикшн» («без вымысла») подтвердил истинность выражения, про человека, который талантлив во всем…

 

30.09.2004
22:57

Гой Сердюченко о левите Левите

    В названии статьи нет никакой опечатки. Именно Борису Левит-Броуну была посвящена одна из предыдущих "Стрел", содержавшая в том числе следующий абзац:

    "Автор пяти поэтических сборников, романа, двух книг религиозно-философских текстов и… альбома эротической графики! Как тебе этот антропологический коктейль, читатель? Хочется сказать словами Достоевского: "широк, слишком широк Борис Левит, я бы сузил" /…/ То он выступит с религиозной диссертацией, то повергнет к стопам ошарашенного читателя 250-страничную "Раму судьбы", название которой говорит само за себя, а то вдруг залудит автобиографический роман "Внутри Х/Б", где перетрёт между пальцами каждую минуту своей воинской службы. Воистину, человек-оркестр, ренеcсансная личность. ("Русский Переплёт", "Между стройбатом и Храмом")

    Не успел ваш слуга отойти от казарменно-биографических кошмаров "Х/Б" и от филозопических переизбытков "Рамы", как оказался в объятиях поэтической музы фигуранта. "Лишний росток бытия" - вот как он обозначил себя в одноимённом 177-страничном (!) поэтическом цикле. Разведка rambler.ru донесла, что Левит-Броун пребывает то в России, то в Италии, то в Германии, далее везде и нигде. "Гражданин мира" - вот как это называется. Перед нами классический образец человека без корней, эмигранта не по паспортно-физическому местопребыванию, но по состоянию души. О, эти вечные эмигрантские Алеко, "люди убегающие"! Как мало завидует им ваш слуга, всю жизнь стремившийся к печному пепелищу родного очага. Его, впрочем, тоже немало поносило по всяким Россиям-Прибалтикам-Афганистанам-Венгриям-Вьетнамам, но единственно потому, что нужно было зарабатывать копейку на жизнь. Каждый день, проведённый в заграничном рассеянии, отмечался им зарубками на дверном косяке. Его всегда тянуло на возлюбленную Западную Украину, во Львов его детства, где он был зачат в утробе Алиции Казимировны Григелевич, польской шляхтянки, вышедшей в оное время замуж за краснощёкого полтавского "схидняка" Леонида Сердюченко.

    А Левитам, Броунам и прочим странникам, населяющим эмигрантские Гестбуки, Господь не даровал этой печной сладости. Вот самооразоблачающее признание автора "Лишнего ростка":

    "Среди осыпанных фасадов

    страны, лучом благословенной,

    я праздную преддверье ада -

    измену Родине забвенной.

    Как в анатомке, изучаю

    времен растерзанную выю,

    и вовсе прошлого не чаю -

    а так хотел любить Россию!"

    "Хотеть любить" - классический репертуар Николая Ставрогина. Он тоже "в России менее, чем где бы то ни было, мечтал жить, но при этом решительно не мог её возненавидеть". (Не приводим библиографической ссылки, но за точность цитаты ручаемся.)

    Но "Лишний росток бытия" интересен не только эмигрантскими камланиями. Там есть ещё и пронзительное изживание возрастных комплексов автора:

    "Вот и чайка прилетела

    прокричать под синевой

    над разбитостью удела,

    над состарившимся мной.

    А придёт денёк-дождила,

    полегчает седине:

    недалёкая могила

    улыбнётся мирно мне

    и напомнит, что осталось

    уж недолго кратким нам

    жизни праздновать усталость

    да скорбеть по сединам."

    Или вот, например:

    "Учусь у зимы стареть

    и без ропота пить печали.

    Половина ль осталась... треть

    или меньше,

    но как вначале

    не умеющий жить птенец,

    утопая в предсоньях вязких,

    дрожью крыл задержав конец,

    я всё жду исполненья сказки."

    Честное слово, подписался - и не подписался бы под этими строками. Ибо тоже "и стар и сед", но, в отличие от автора этого двустишия, не жду никакого исполнения никаких сказок: "Умру, и из моей могилы лопух вырастет" - вот эпиграф к одной из моих "Стрел". "Мужество отчаяния" - вот название другой моей "Стрелы". "Не-на-вижу!" - вот название третьей "Стрелы" о самом себе.

    Но вернёмся к "Лишнему ростку бытия". На фоне беспредельного пиздоболства, охватившего новорусский Парнас, он смотрится прямо-таки поэтическим иконостасом:

    "Сколько их, куда их гонит

    мудрено же сосчитать,

    домового ли хоронят,

    ведьму ль замуж - наплевать!

    Ты шагай себе, взирая

    в мир невыплаканных рос,

    где Христос, где рать святая

    в белых венчиках из роз."

    Это же надо, втиснуть в прокрустово ложе двух строф и Пушкина, и Александра Блока - и сделать это так, что швы между "пушкинско-блоковским" и "левит-броуновским" совершенно не видны. Мастерская поэтическая работа, высший класс!

    В "Лишнем ростке бытия" есть и много другого, не менее интересного. "Стихи дедушки Бори" - характеризует себя автор в "аттачментах", рассылаемых сетевому сообществу, в том числе и автору этих строк. Ничего себе "дедушка"! Такой дедушка даст сто очков вперёд окололитературным пацанам, заселившим новорусский Парнас.

    29.09.04.

 

 

 

 

 

Settimanale di informazione della diocesi di Chioggia, sede: Rione Duomo 736/a - tel 0415500562
nuovascintilla@gmail.com

L’amore per l’Italia di Boris Levit Broun

Intervista al letterato,
grafico, musicista, cantante, nativo di Kiev
e da molti anni residente in Veneto

 

Quali sono le tappe fondamentali della sua carriera artistica?

Sinceramente per me il termine «carriera» nel senso vero della parola non è appropriato. Intendo la parola «carriera» come una rapida ascesa di un indiscusso successo. La mia storia è per lo più il racconto di un viaggio dell’anima e di mete creative raggiunte: “storia di un’artista nella sua espressione personale che non si discosta dalle proprie glorie o fallimenti.” Ho sempre cercato di esprimere nelle mie opere le mie emozioni, sensazioni interiori. Mi avvicinai al mondo artistico all’età di quindici anni. Dapprima il mio grande interesse fu rivolto ai disegni di grafica, realizzati senza alcuna preparazione accademica, utilizzando grandi fogli di carta 90x120, carboncini e la matita al piombo “per dipingere”. Nei miei disegni cercavo d’esplicare il mio inconscio, il mondo delle mie paure, delle mie esplosioni emotive, delle frustrazioni giovanili, l’amarezza, ma a volta anche la rabbia e la disperazione. Quest’epoca della mia auto-espressione di un giovane ragazzo ebreo ha lasciato un’impronta significativa su una cinquantina di fogli grafici, definiti da me «quadri», individuandoli, secondo me, come il genere artistico della «grafica monumentale». Questo periodo di esplosione e creatività giovanile avrebbe potuto ottenere un futuro; ma l’opinione “adulta-professionale” mi spezzò le ali, definendo le mie opere semplice frutto di “Fantasy”. Allora, scoraggiato, smisi di dipingere. In seguito, qualificai le mie prime prove creative della grafica giovanile nel movimento culturale del romanticismo tedesco “Sturm und Drang Jahre” (gli Anni della Tempesta e di Assalto Furioso), conservo il frutto della mia prima creatività nel mio archivio.

Dopo sei anni di studio intenso di Storia dell’Arte presso l’Università Statale d’Arte di Kiev, prestai il servizio militare per due anni a Khabarovsk, fonte d’ispirazione poetica a 11.000 chilometri dalla mia città natia. Il servizio militare mi permise di esprimere, tramite le poesie, i disagi dell’anima e del corpo tipici dell’essere umano. Finito il servizio militare, finì la mia ispirazione poetica. Nella vita civile, laddove la gioia, il matrimonio felice con una musicista ebrea hanno preso parte della quotidianità, la poesia mi abbandonò. Dopo dieci anni, tra le crepe di un benessere esteriore e di una insoddisfazione interiore, tornai a scrivere poesie. La poesia diventò per me amica d’espressione quotidiana, sodalizio letterario che dura tutt’oggi su un migliaio di opere scritte. Le prime pubblicazioni di poesie iniziarono nel 1993 a Kiev, altre a San Pietroburgo e a Mosca. Verso la fine degli anni ottanta iniziai a scrivere in prosa; invece, negli ultimi anni novanta, già vivendo nell’immigrazione, scelsi come genere la prosa religioso-filosofica. Recentemente ho terminato il mio nuovo romanzo “L’uomo con le proprietà”, che in primis sarà presentato a Mosca. Oltre che per la poesia, la letteratura, nutro amore per la fotografia e il Jazz, passioni giovanili rinate vivendo nella bella città di Verona. La mia grande passione per il Jazz mi ha permesso di cantare e di pubblicare 6 album musicali tra 2008-2013. In campo artistico–musicale sono conosciuto sotto il nome di Boris Lebron, basta vedere in internet.

Quali tendenze artistiche esprime attraverso le sue opere?

Non so perché, ma i critici mi chiamano il «cavaliere romantico». Ma pure io non mi salvo dalle ambiguità. Nel campo della poesia sono un classico. Tutte le prove sperimentali e successi non hanno cambiato la mia predilezione basilare verso la musicalità consona alla poesia. In questo sono poco moderno e sono fedele a me stesso. Invece come prosatore sono alla continua ricerca di novità letterarie. Nelle prose frequentemente utilizzo i neologismi, la libera esposizione, il montaggio cencioso, le dissonanze e le modulazioni dure senza accordi introduttivi, intrecci dei fili multicolori della narrazione nel melange capriccioso.

Nella prosa io accetto l’impostazione giocosa del postmodernismo, non per il suo squallido contenuto, ma per dare sfogo alle nuove tendenze letterarie. Molti critici spesso evidenziano una contraddizione morale tra la mia prosa religioso-filosofica e la mia grafica erotica. Infatti, questa contraddizione è ammissibile. Ma dentro di me tale ambiguità non ha messo le radici. Vedo la Creatura di Dio come “Amore puro” che non si oppone all’amore e alla carne dell’Uomo e non si fa antagonista alle sue passioni. La passione di carne non è in grado di umiliare l’uomo, esso stesso è artefice nell’umiliare la passione.

La mia grafica erotica rispecchia un mio stile personale, ma l’occhio esperto di un critico può intravedere la scuola di due grandi artisti dell’erotismo, dell’inglese Aubrey Vincent Beardsley e del tedesco Hans Bellmer. Per quanto riguarda il campo del vocale jazz, mi sono ispirato alla cantante americana Ella Fitzgerald, all’americano Nat King Cole, appartengo alla scuola di jazz tradizionale. Sembrerebbe una contraddizione, ma adoro anche i brani del repertorio di Al Jarreau e di Adriano Celentano, amo la lirica della ballata. Preferisco brani che richiedono una grande voce, in modo che posso usare il mio strumento vocale al massimo.

Quali sono le fonti d’ispirazione poetica, artistica, nella Sua espressione policromatrica?

Osservazione della bellezza del Creato e nel contempo l’insoddisfazione esistenziale che sgorga. L’insoddisfazione non è legata ai problemi di tutti giorni o del mondo che ci circonda. Ma potrei asserire che è una forma di richiesta olistica esistenziale verso il mondo in essere, caduto nel buio del materialismo, privo della Luce Divina.

Una potente fonte d’ispirazione per me è l’amore per la Donna, verso questo universo emotivo ed estetico, che io, generalizzando, chiamo «le linee di Eva». Sono ammagliato e deliziato dalla magia del corpo femminile e della forza del suo magnetismo sessuale. Se la mia poesia che tocca i temi del destino, della morte e nei rari bagliori della gioia dell’esistenza, può esistere senza essere necessariamente legata all’universo femminile, la mia prosa, senza quell’iniziazione, non può proprio vigere.

Il tema principale della mia creatività religioso–filosofica è il rapporto tra il Creatore Supremo e l’Uomo, creato a Sua immagine e somiglianza, e dunque destinato nel suo arbitrio alla libertà e alla creatività.

Il tema dell’espressione creativa dell’Uomo come la forma di una sua giustificazione dinnanzi al Creatore, per me è centrale. L’ho appreso attraverso la filosofia di Nikolay Berdyaev, il grande filosofo russo in campo religioso della prima metà del XX secolo, che considero la mia guida spirituale.

Com’è scaturito il suo amore per l’Italia, per le città di Verona e di Venezia?

La città di Verona per me è un incrocio felice con il mio destino. Come un amore inatteso da un inizio tormentoso.

Mi rammento la mia prima visita in Italia, quando dal finestrino del taxi nel tratto di strada dalla stazione dei treni verso Corso Porta Nuova, guardai la via della Verona notturna, rimasi sorpreso e persino indignato. Pensai “che razza d’Italia è questa?”. Osservai la strada che mi rammentava le vastissime prospettive di Mosca. Solo il giorno successivo passando sotto l’arco della piazza Bra, girando per le vie della città vecchia, ho compreso il volto autentico della mia Verona. Fu amore a prima vista, un colpo di fulmine per la città sull’Adige che dura da ben 19 anni. Durante i miei primi cinque anni ho fatto amicizia con tutti i camerieri di tutti i caffè del centro, laddove mi piaceva stare per ore e ore, assaporando la mia magica Verona e scrivere. Le mie poesie le scrivo sempre fuori casa, in «plein air» … e mai alla scrivania. Nel 1996 a San Pietroburgo era uscito il secondo volume delle mie poesie «Il Verdetto», che per una parte corposa è dedicato alla città di Verona, intitolata «La mia gioia – l’Italia». Da allora le mie poesie sono un inneggiare all’Italia, ma soprattutto alla città di Verona. Sono convinto che pochissime città italiane possano vantarsi di avere un proprio personale poeta russo. La città di Verona gode di tale onore.

Quali sono i suoi progetti futuri?

Progetti futuri? Non lo so. Non ho mai vissuto nella proiezione impegnativa di realizzare questo o quello nei tempi «di». Ho seguito sempre la mia via dell’ispirazione. Ho appena finito di scrivere un nuovo romanzo di seicento pagine. Mi sento sempre interiormente svuotato dopo un lavoro terminato. E poi… ho delle idee. Ho l’esperienza e un bagaglio personale e mi rendo conto che ho da condividere con il mondo tantissimo. Desidero, appunto, donare tutto ciò che fa parte di me e del mio patrimonio intellettuale agli altri. Progetti futuri possono essere le mie mostre personali, gli incontri culturali e dello studio, perché no?... ho la stoffa per insegnare al prossimo, condividendo così il mio mondo interiore. Attendo una motivazione che mi ispiri per la creazione di una nuova opera letteraria, processo che mi offre un senso autentico della vita.

Luisa Penzo

 

 

 

 

 

 

 

  

№ 50 (6443) (18-12-2013)

 

 

Между прозой и поэзией

 

 

Борис Левит-Броун. Вынужденная исповедь: Билингва. – Charles Schlacks, Publisher, Idyllwild, Сalifornia; Вест-консалтинг, Москва, 2012.

 

Борис Левит-Броун – поэт, прозаик, философ, чей голос доносится до нас сегодня из Италии, где он живёт с 1995 года.

Немало авангарда (но что есть авангард, как не своеобычный взгляд на мир?) читатель найдёт в новой двуязычной книге писателя «Вынужденная исповедь». Левит-Броун разрабатывает традиции футуризма начала XX века, но при этом не отказывается и от «традиционной» ветки отечественной литературы.

«Вынужденная исповедь» – иная, параллельная литература, в чём-то необычная и даже неправильная, но живая. В ней явственна традиция абсурдизма, но если вчитаться глубже, флёр непонятности развеивается, многословие опадает. И мы видим ранимую душу творца, словно листами капусты запеленавшего сокровенную суть текста.
В «Вынужденной исповеди» – четыре произведения, верно отмеченных автором как «коллекция прозы»: ведь точный жанр их определить едва ли возможно: «Маленький мук», «Евангелист Антоний», «Анкета» и «Кошмар». Непосредственно разбирать прозу Левита-Броуна вряд ли возможно, её нужно читать, ещё лучше – слышать, поскольку хорошее литературное произведение просто обязано «звучать», хотя для прозы это правило – закономерно – поддаётся сомнению.

Потому остановимся на «Анкете» – самом необычном «экспонате» «коллекции прозы». Композиция «Анкеты» (автор приписал к названию «вынужденная исповедь») предсказуема – герой повествования заполняет анкету, по ходу комментируя, вспоминая, возвращаясь в прошлое…

Кто скажет, что это проза, а не пограничный стык прозы и поэзии, наложенный на бытописание и приправленный юмором? Это проза парадоксов, яркая, самобытная – порой даже чрезмерно самобытная. Показательны и критические отзывы. Фёдор Мальцев, к примеру, отмечает: «Все произведения Бориса Левита-Броуна можно смело назвать поэзией. Поэзией резкой, острой, публицистичной, нервной, раздражённой, умиротворённой, какой угодно. Главное – необычной». О поэзии автора (но, как мы уже говорили, сам по себе художественный мир – един, это люди придумали границы) говорит Ольга Денисова: «Борису Левиту-Броуну действительно, кажется, мало даже слов родного языка. Поэтому то и дело появляются авторские неологизмы, не утяжеляющие поэтический язык мастера, а своим окрасом проясняющие то, что хочет высказать поэт».

Евгений СТЕПАНОВ

 

 

№ 7 (75), июль 2011 г.            Литературные известия                      с.15

БЕСТСЕЛЛЕР




Борис Левит-Броун

«Сквозь строи смятых строк»

Издательство Editura Fundatiei Culturale Poezia, 2011

 

 

Способ жизнедеятельности, вся нервическая систе­ма, вынужденная обслуживать развитую гораздо больше нормы (хотя кто устанавливал эти нормы?!) духовную составляющую личности человека творчес­кого, могут существовать только на особом условии: отсутствии этих самых условий, или лучше сказать, условностей, запретов, ограничений — так сказать, законов физического выживания. Свободное переме­щение души поэта в метафизических пространствах как-то само по себе не оставляет времени и сил на ежедневные сражения на полях быта. Иные битвы приходится переживать этой душе — между жизнью и смертью, между добром и злом,между светом и тьмой, — потому что истинный поэт чувствует себя в ответе за выживание не одного человека, а всего чело­вечества, однажды вкусившего от дерева познания и раз и навсегда выбравшего свой путь, отличный от других живых существ, путь, не ограничивающийся только радостями и горестями физического существо­вания.

Уже в самом названии книги одного из интересней­ших современных поэтов Бориса Левита-Броуна «Сквозь строи смятых строк», вышедшей в 2011 году как двуязычное русско-румынское издание в перево­дах Лео Бутнару, ясно чувствуется настрой воина (в данном случае воина Духа) на преодоление, сраже­ние, на победу — постижение чего-то пока неведомо­го, но предназначенного для разгадки именно тебе. «Ствол сердца наведен на жизнь», — недаром эта воинственно окрашенная метафора встречается уже в самом первом стихотворении, которое представляется программным для всего сборника. Эпиграфом к нему автор выбрал слова Гегеля: «Натуры, не приспособ­ленные к преодолению нелепостей жизни, суть натуры слабые». Наверно, это и есть тот тезис, с которым, в числе прочего, придется полемизировать поэту, может быть, зачастую и проигрывая в преодолении тех самых «нелепостей жизни», не считая их такими серьезными противниками, на которые стоит потратить все свои силы и всю свою жизнь. Вооруженному только пером и бумагой, не имеющему такого тяжелого вооружения, как пошлость, наглость, умение ходить по головам, хватательные рефлексы, поэту кажется, что сам он «сделан из бумаги». И эта метафора очень точна и многоемка: в ней и хрупкость, и невесомость бумаж­ного листка, непохожесть на нечто стабильное, гро­моздко-устойчивое, и явное противопоставление физического духовному, ведь именно на бумаге чело­вечество фиксировало и продолжает фиксировать свои открытия в познании мира и самопознании. Из этого противопоставления ясно следует и «суровая цена — непониманье, / за тихое мое непослушанье: / за дни, облитые глазурью / тоски, / за все, что пахнет дурью / с позиций положительной судьбы...» Что же такое — то, что называют «положительная судьба» отягченные страшной завистью и элементарным отсутствием мужества жить так же обыватели, раздра­жающиеся и даже ненавидящие своих пророков-поэ­тов? «Где пот, и труд, и рупь взаймы,.. / где крик детей и коммунальный грохот, / где женщины поют сквозь пьяный хохот / надравшихся мужей...» Не жизнь, а «долгая смерть», по меткому выражению поэта. Потрясающая картина, где «теплицы ежедневных сор­няков», «заветов отчих битые корыта», в самообмане принятые за корабли, написана рукой прирожденного художника, показывающего к чему приводит сущест­вование в бездуховном мире. «А я не взнуздан! Не согласен!» — говорит поэт, для которого даже черное небо, «равнодушное созиданью и разрушенью», рас­сыпается, как «сухая корка хлеба на крошки бледные светил», и представляется «вечным блужданьем мате­рии в материи». Поистине, гамлетовское «быть или не быть» звучит в сомнениях-размышлениях лирического героя Бориса Левита-Броуна: «вовсе не души твоей погода, / а продолженье рода / суть цель твоя и суть...» «А праздность вольная опасна / твоим трудам, твоей семье / и прочей тусклой кутерьме, / которую зовут судьбою, / а надо бы тюрьмой назвать...» С «рыцарем быта» не поговорить «о празднике, о спазме счастья, о благотворности ненастья для оторвавшейся души, о том что суета гроши». А о «посконной доле карабкающихся на шест, у жизни вырвавших борьбою лишь право грустное на крест» говорить неинтересно и бессмысленно. Для этого существует пример животно­го мира с раз и навсегда установленными в нем зако­нами выживания.

«Нет на Моисеевой скрижали слов для меня», — заявляет поэт. Борису Левиту-Броуну действитель­но, кажется мало даже слов родного языка. Поэтому то и дело появляются авторские неологизмы, не утя­желяющие поэтический язык мастера, а своим окра­сом проясняющие то, что хочет высказать поэт. «Блюдцами разбиваются обругательства склизкие». В стихотворении «Похвальное слово супружеству» неологизм «обругательства» подчеркивает наруше­ние гармонии, намеренно снижает стиль. Истинное презрение звучит в строке «хлопают дверцами жигу­ляки», где один из основных символов материально­го благополучия, «удачной» жизни — автомобиль — представляется чем-то мелким и отвратительным. И буквально между строчек читается подобное: «А прос­то скуки продрога / любовей продавленные лежанки / вконец засугробила...» Можно было бы много гово­рить о том, что не греет ложе без настоящей любви, что прозябание в «радостях» быта рождает одну толь­ко скуку. Но то, что скука не «угробила», а именно «засугробила», звучит так сильно, и вмиг понятно, что не нужны никакие нудные объяснения. Или возьмем к примеру такой авторский неологизм: «как наголу душа обрита». Разумеется, речь здесь идет не об орфогра­фической ошибке. За этой строчкой читается: «наголо­ву душа разбита». Здесь о трагедии души, о ее пора­жении. А как воспринимается вот это: «Я отчаян судь­бой на последнюю муку»? Что ж, разумеется, здесь не без отчаяния из-за происков судьбы. И все же, можно было бы так и написать: я пришел в отчаяние. А может, в этой краткой форме «отчаян» что-то и от того «отча­янного», кто называет себя «разбойник от искусства и от любви анахорет»? Отсутствие смирения под удара­ми судьбы прослеживается в этой строке, как и во всей книге Бориса Левита-Броуна. «Мир с пониклой голо­вой» звучит сильнее, чем «мир с поникшей головой». Во втором случае, это временная печаль, в первом — нечто непоправимое, невозвратное. А несколько стра­ниц спустя, из вполне литературного «пониклый» рож­дается «одряхлый»: «одряхлою рукою бессильно время нас в руины свесть». И это новое слово в контек­сте поэтического мира автора уже представляется вполне обычным, имеющим право на существование, принимая участие в построении такого цельного, сти­листически и идейно выдержанного произведения, каким является поэтическая книга Левита-Броуна. Очень ясным и четким видится «прищуроглазье Полифема», как нечто статическое, присущее только ему, как грация Венере и атлетизм Аполлону. «Пад воды» вместо падения воды озвучивает строку, в ней явственно слышен страшный гром резко низвергаю­щегося мощного потока. Иногда и вполне употребляе­мые слова звучат по-новому у Бориса Левита-Броуна. Вот так он описывает женщину: «Ладоней влага, стан отточенный и наклонений красота...» Как играет здесь слово «наклонение»! Разумеется, имеется в виду пре­жде всего наклон головы или тела. Но и ассоциация с грамматическим термином придает нечто особое образу женщины. Повелительное наклонение — от вечной власти женского над мужским, сослагательное наклонение — ах, если бы можно было постичь неуло­вимое естество женщины, с ее особым миром: «ты, может быть, тех слез не стоила, / но я не знал... я жил всерьез».

Мир авторских неологизмов и метафор Бориса Левита-Броуна, обогащающих язык русской поэзии, бесконечен и заслуживает отдельного серьезного исследования. Вернемся однако к «моисеевым скрижа­лям», чьи заповеди малы для лирического героя книги, потому что дают подсказку, как ориентироваться толь­ко в процессе физического выживания. А в поисках пути к свету, истине? Поэт берет на себя смелость дать новый завет для такой души:

Процвести одиноко

прожить незаметно

и умереть

разбудить чью-то душу

сложить свою песню

и не допеть

с кем-то в мире сродниться

а на взаимность

не уповать

жить и помнить

загадку твою им

не разгадать.

Да, тяжкий путь, и удел далеко не «слабой натуры» — выбор такого пути. Пусть в минуту слабости «в тем­ный пруд меланхолии рухнул дворец нетерпенья», пусть «душой-то босою — по осколкам блюдец», «когда слова причиняют боль — … осколки стекла во рту», пусть «если в воду падает камень, вода кругами в страхе шарахается», пусть не знаешь, «как совладать с бестол­ковщиной жизни», пусть «я в который раз взамен днев­ного вечерним одиночеством оденусь», — лирический герой Бориса Левита-Броуна не складывает оружия: «Не пролезаю в житейский створ / со своей несуразною мерою, / верую в завтра как беглый вор. / Даже и заре­занный, верую!» «Я выковырял небо из невода ветвей», — пишет поэт, потому что «бредит душа переменами, / бредит она переделами», «и молча летишь все выше, все выше / в поисках выхода... выдоха». Тяжесть от запретов порождает и эмиграцию — и внешнюю, и внутреннюю: «Отчаявшись напиться из колодца, / я уезжаю просто, чтоб не быть. / Я уезжаю на исходе сил / изведать отрезвляющую небыль...»

Уехать. Куда и зачем? Чтобы «учиться в осень тихую войти... / Учиться жить учиться доживать, / учиться умирать а не родиться / учиться перелистывать страни­цы / где нечего и нечем написать»? Это скорее страх перед неведомым, замирание души уже сорвавшейся и находящейся в полете, чем окончательный анализ. Ибо Свет не оставит того, кто так мучительно ищет дорогу к нему, и как известно, самое темное время — перед рас­светом. Эти строки еще от той темноты: «нет у смертного мест / в стройном мире без воздуха и притяженья! / Что ж, мой милый, ты строил с великим терпеньем... / Ты построил помост? / А теперь возведи себе крест». Может быть, еще ты не там, не дошел до конца своего пути, а находишься на временной остановке, как в сти­хотворении «Перекресток моей Германии...»? «Что теперь? / Немота отрезвления? / Облака? / Эмигрантская тень?..» Нет, видимо, надо собрать последние силы и идти дальше, ведь «дожить — наука нетрудная / под зонтом из чужих облаков». И вот уже «как мрамора нетронутого чуда / коснулось солнце живота реки, / и чайки вскрикнули, чувствительно легки, … / и судьба вставала из руин». «Ни клятв, ни надежд, ни чумы упо­ванья, / ни тяготы вечно последних минут. / Под гнетом весеннего солнцестоянья / минуты бегут, но часы не идут». И если в стихотворении «Ялта», входящем в пер­вую половину книги, «горизонт, не разевая пасти, молча пожирает корабли», то в заключительных стихах это уже другой горизонт: «седой горизонт — вечный маль­чик молчаний — которому мы ничего не должны». И вот уже круг, как символ того, за пределы чего не вырвать­ся, претерпевает свою метаморфозу. Вместо него появ­ляется кольцо, как символ завершенности, соединения концов, совершения: «Казалась жизнь кивка короче, / а стала вечной, как кольцо». И вместо слова «умирать» возникает «гибнуть», а, по уверению поэта, «гибнуть — это значит жить». Не правда ли, совсем иная окраска даже вечной печали поэта, который, по определению. никогда не сможет испытать стопроцентную радость в несовершенном мире. И все же, только осознав свое предназначение и приняв его как долг перед своей судьбой, пройдя через все испытания в стремлении исполнить этот долг, можно увидеть, как «что-то все-таки избегло тлена / и, сверкая, покидает нас». Наверно, и об этом тоже — замечательная поэтическая книга пре­красного самобытного русского поэта Бориса Левита-Броуна.

Ольга Денисова

 

 

 

 

Пригласительный на презентацию романа "ВНУТРИ Х/Б", состоявшуюся 2-го декабря 2005 года в пресс-центре книжной выставки NONFICTION.


 

*     *     *

 

 

КНИГА  О  СТРАХЕ  И  ВЛАСТИ

Валерий Сердюченко
опубликовано в газете «Книжное обозрение» №49 от 29 ноября 2004 г.

«Стучали сапоги, неуспетые надеть. И мы боролись друг с другом на этом коротком крестном пути, стремились подставить другого под несчастливую долю последнего» - это в казарме совершается «подъем».

«Я замахнулся красиво, как матрос на картине Дейнеки» - а это рядовой Левит-Броун впервые взял в руки кайло.

Борис Левит-Броун, поэт, прозаик, религиозный философ, художник: автор пяти поэтических сборников, романа о любви, двух религиозно-философских книг и… альбома эротической графики, уже известен читателям «КО»! В ноябре 2004 г., в издательстве «Алетейя» СПб, вышел в свет его новый роман «Внутри Х/Б»

 

Хочется начать в духе Достоевского – «Широк, слишком широк Борис Левит-Броун, я бы сузил». Помните, князь Мышкин был известен тем, что умел писать разными почерками? Борис Левит-Броун пишет разными «Я». Если бы не его имя на обложках, с трудом верилось бы, что такие книги, как "Рама судьбы" - собрание христианских религиозно-философских текстов; «…ЧЕГО ЖЕ БОЛЕ?» - лирико-эпистолярный роман с явными инклинациями к полигамии;  и наконец «Внутри Х/Б» - повесть о «хождении в солдаты», написаны одной и той же рукой.

Итак – «хождение в солдаты». Дрожь охватывает от мартиролога униженийи надругательств, которые разгребает герой романа от подъёма до отбоя и от отбоя до подъема два года подряд. Однако «Внутри Х/Б» – не сухая хроника, а лирический дневник. Об этом и подзаголовок свидетельствует: "Впечатление". Немного манерно? Пожалуй. Но жанровая суть передана абсолютно точно.

Автор этой статьи тоже отдал армии часть жизни. Поэтому, читая «Внутри Х/Б», пристрастно проверял роман на фактографическую точность, но так и не смог придраться ни разу (а как хотелось!). У Левита-Броуна поразительная, просто-таки иезуитская память, позволяющая ему вернуться на десятилетия вспять и не просто вспомнить, пережить вновь всё до мелочей. И всё-таки жанр романа - "лирический дневник", хотя мы не ошиблись бы, назвав его безжалостным путеводителем по армейскому быту. Первая часть романа даже строится, как расписание: "Подъём", "Зарядка", "Завтрак", "Политзанятия". Оказавшись в армии в необычно позднем возрасте, автор остро чувствует душевное смятение восемнадцатилетнего мальчика, в одночасье рухнувшего из уютной «гражданки» в царство окриков и пинков: «Он оглох от стучащего в висках собственного страха. Он уже второй день в батальоне. Он не знает как жить. Он не верит в жизнь, в наступающий вечер. Его каждый шаг – боль в непритертой кирзовости, в бездарно намотанных портянках, в предчувствии очередного сержантского пинка».

Роман буквально звенит строевыми командами, уставными формулировками, казарменным жаргоном. А ещё он звенит пронзительной нотой душевного несогласия и анафемой всему армейскому распорядку. Призывник, новобранец, курсант, наконец, сержант, – Левит-Броун чувствует себя одинаково отвратительно во всех этих ипостасях. Он явно неармейский. Есть такие люди. Армия этого не понимает. И не должна понимать, ей не до того. Просто армия не должна быть всеобщей. Роман «Внутри Х/Б» так остро звучит сегодня не только потому, что блестяще художествен, но ещё и потому, что в России до сих пор не решена жгучая проблема армии. Для кого-то она – «Голгофа». Для меня – оптимум человеческого существования. Шесть лет, проведённые в армии, – счастливейшее время моей жизни. Мне нравилось ходить строем, нравилось быть и жить как все, а не обособленно, как какой-то Чайлд-Гарольд или Фауст. "Ты полковник – я дурак, я полковник – ты дурак" – мудрей не придумаешь. Ну разве это не очевидно? Видимо не для всех. Есть и Чайлд-Гарольды… есть и Фаусты, и чтобы жизнь не стала сплошной казармой, надо это открыто признать, как открыто признаёт свои «особенности» автор романа. Заглянем вовнутрь "Х/Б". Просто поразительно, какими скорпионами и тарантулами наполнено это пространство. Жалят, они, разумеется, только хозяина этого "Х/Б", но – внимание! Иногда, – с нашей точки зрения (а иногда и с авторской!) – поделом. Чего стоят, например, такие признания: «Я взялся писать про армию, не видя и близко ничьих бед, кроме своих. Это и есть моя правда без риторики», или «Может, каждый защищается от жизни как может – кто лопатой, кто шариковой ручкой? Но тогда за что они не любили меня? А впрочем, за что я не любил их?» Или, например, такое размышление: «Меня Клинов не любил. Он порицал меня этически, не разумея отлынивания из ряда. Его душа знала милосердие, но не знала выкрутас. И курсантом не любил, и потом, когда я остался на их плечах бесполезным сержантом. А  мне и трудно возразить. За что было любить пришедшего служить со всеми, но не желавшего служить как все? В людях неумираемо живет чувство коллективной участи, коллективного протеста и коллективного смирения. Несмирённость одного они понимают как вызов, как несмирность, как нежелание разделить. И называют это поиском лёгких путей. Правильно называют!»

«Внутри Х/Б» – роман не только о жестоких армейских буднях и томительных подсчетах: «сколько там еще дней до приказа?». Левит-Броун написал книгу о Страхе и Власти, ибо познал и беспредел курсантского страха и беспредел сержантской власти. Это книга о том, как страх и власть затягивают жизнь в чудовищный узел абсурда. Армия (как, видимо, и тюрьма) нередко обнажает, увы! худшее в человеке. Заурядный хулиган, получивший сержантские лычки, а вместе с ними и неограниченную власть над своим подразделением, – уже готовый монстр.  Система функционирует на подчинении, подчинение вбито гвоздём страха в глухую стенку власти. «Самыми жестокими были только что получившие власть» – это о свежеиспеченных сержантах, еще вчера немо глотавших пинки и зуботычины от «стариков». Так воспроизводит себя система.

Эстетически книга отшлифована до блеска. В ней нет лишних слов. Темп стремителен, монтаж эпизодов остро кинематографичен, язык метафоричен до фантастичности (о языке этого романа надо говорить отдельно!). Всему нашлось место: и аскетическому быту, и потоку сознания, и острым психологическим портретам, и истории в истории, и конечно же – как, впрочем,  всегда у Левита-Броуна – обжигающей, магматической эротике. Некоторые страницы написаны как стихотворения в прозе, что ещё больше сжимает пружину внутреннего конфликта личности и среды. «Внутри Х/Б» – страшная, достоверная и красивая книга. Но, возможно, самое удивительное её свойство, это грусть и даже ностальгия по армии, каким-то парадоксальным образом пробивающаяся сквозь жестокую правду неприятия.

 

 

*    *     *     *

 

 

далее




© 2005 Б. Левит-Броун