|
||
|
|
|
|
|
||||||||||||||||||||||
В этой подрубрике собраны критические отзывы на мои книги. Было их не так уж и много, но и не могу сказать, чтоб совсем мало. Мне они кажутся интересными.
Владислав Иванов, январь 2005 «Текстстихия» Бориса Левита-Броуна
Предлагаемый читателям текст построен необычно. По сути – это литературная критика. По форме – скрытый в прозотексте диалог, поданный как вшитые в текст критика цитаты-самообъяснения. Это продолжение публикуемой нами линии критических текстовых новаций, по одному из определений – эстетических пост-адекваций.
Новые тенденции
«Текстстихия»: переобъяснение всё-таки требуется!
Борис Левит-Броун[1] «Внутри х/б». Санкт-Петербург. Алетейя. 2005 «Русское зарубежье: Коллекция поэзии и прозы»[2]
..Ему ничего не нужно больше писать, чтобы называться Писателем. Он сам это знает давно. «Но тот, кто не хочет жить, больше всего страдает от тирании жизни. Ведь желание жить - это как раз мышечное сопротивление её косной тяжести… Никого так слюнообильно не поедает жизнь, как нежелающего жить… Всё непосильно ему… даже бремя вдоха. И нежелающий жить сталь писать какую-то белиберду, рифмованное эхо своего индивидуального отчаяния». Не нужно больше «…лезть за пазуху умирающей прозе». Да, в России появился Писатель. И пусть кто-то успел сказать со злой улыбкой – «ещё один?..» J Уже успел. Но не тот успел, кто сказал, а кто успел стать. И пусть тогда вновь и вновь «… измученная жизнь мстит за себя долговременной прозой». Монтажной прозой. Клиповой. Абсолютно новой… Однажды получил от него два письма. Первое – изданное: оно оказалось романом. Во втором он писал уже тогда, когда первое было восхищенно прочитано, и он знал о том восхищении: «…что за стилевой у меня метод??? Я честно не знаю. Верьте слову – не кокетничаю., правда не знаю. Знаю, что писалось чохом… как нутро диктовало. По какому принципу пропускались и отбирались эпизоды двухлетнего бытия?????? – можете мне поверить, я мог бы написать ещё одну, а то и две таких книги, и эпизоды были бы другие, другие моменты, другие ситуации с теми же самыми героями. Материалу б хватило. Но что-то (или кто-то) стояло/ СТОЯЛ за спиной моей, когда я клацал на моей Эрике, и командовало / КОМАНДОВАЛ – вот это пропустить… это лишнее, а вот здесь подробно... В северогерманском Нордене я выдавал по три страницы текста в день… Никуда не спешилось, но внутренний темп был, видимо, так высок, что за месяц я добил книгу, первую половину которой привез с собой в эмиграцию. Иногда я днем выходил погулять по дайху… но о книге я не думал… я слушал записи симфоний Чайковского на своем примитивном кассетном плэйре. Может, это и был мой метод – потому что Чайковский способен и мёртвого оживить, поднять из гроба, только для того, чтобы разорвать душу на части. Этот Чайковский страшная штука… русская штука, невозможная нигде… только в России». И появилась книга, обретшая тексто-символическую почву «удушливой топи невыкрикнутости», вывела автора на такую литературную высоту, которая, казалось, для современной русской литературы, потерявшей веру в читателя, способного осознать, была уже не достижима. Но - «…несмываемая память об идеале» - текст был рожден словно не автором, а философским соитием истории Языка и истории Литературы. …Абсолютно невозможно, ненужно и неправильно было бы переобъяснять через литературную критику то, что передано через свежий, необычный и глубокий текст. Текст, который стал, без сомнения, открытием новой литературной России. Открытие это символизировано состоявшимся переходом прозотекста – в «текстстихию», где многоярусная образность, полиаспектная метафоричность стали стилистической и смысло-тематической нормой. А то, что такой метод может стать нормой – стало литературной новацией. ...Ну, разумеется, такой книги в России раньше не было. Не было такого стиля, который бы не просто предположил, а доказал, что проза умирает. Но доказательство смерти прозы представлено не через поэзию – парадоксально! – а через прозу же, которая по стилевой функции превратилась в высочайшем смысле - поэзию. …Да, это поэзия. Глубоко «мета-метафоричная», в ней «образ в образе» создает образ. Причем не только на уровне макротекста, но и не уровне периода и даже одного предложения, растягивающего подчас литературную норму: «…убедившись уйти урезонив удаль унаследовав узость упавших уз…» Тут вместо «приехали» - «…как будто мы неслись в разматывающемся клубке, брезентовое вещество которого случайно зацепилось за Хабаровск и теперь ложилось через ночь полосой отставания… Иссякла инерция метнувшей нас руки, да и сам клубок завершил разматывание». Чистая поэзия. Только практически не ритмизованная. Великая образность - понятная образность, рожденная страхом потерять возможность осознавать образ. Гиперобразность. Удивительно ли, что в этой прозе не было проникновения в суть именного такого страха, который и не страх вовсе, а некое пра-пра-пра-историческое человеческое чувство, заставляющее мыслить не просто быстро и отрывисто, а мгновенно и рвано… Перевести такой стиль на бумагу, загнать его в романную форму - как? Можно, оказывается. Рассказав о невозможности это сделать! «Внутренняя книга, которую пишет в нас страдание и которую так трудно перепечатать словами, впала в абзац бессилия, знаки заплакали и расплылись». Но, появившись, как отражение этих мыслей - на бумаге, такой становящийся неимоверной текстовой тяжестью стиль заставляет разорванные прозокуски слиться, как сливаются свинцовые или ртутные капли в целое. В прекрасное и абсолютно новое литературное целое. Так же, как и само название – где не только человек «Внутри х/б», но и у человека «внутри х/б». Сухариные души читателей, которых автор скромно и с каким-то уже другим, каким-то цивилизовано-интеллигентским страхом называет «глупыми», оказываются способными к тому, чтобы впитать, а после – потяжелеть, наполниться и… рассыпаться… Не выдержать и не вынести много-Образности: «…Куда могли идти вместе эти два человека, один из которых был как манжет сорочки, вечно исчезающий в слишком длинном пиджачном рукаве, а другой – как столбик посреди подворотни, куда запрещен въезд транспорту». Новому восприятию жизни, с её новым требованием к стилю - старые литературные формы не подходят. Странно, почему кто-то назвал «Внутри х/б» - «лирическим дневником»[3]? И совершенно не странно, что сам автор назвал его «впечатлением». Зачем переназывать то, что уже автором названо? Чтобы понять, что ли?.. А без этого – никак?!.. Впрочем, и для многих ведь «никак» сейчас и уж точно будет «никак» потом. Никогда потом. Узналось, что одна восхищенная читательница – профессиональный, кстати, литературовед – прочла книгу за ночь. Как не ужаснуться этому!.. Что же должно твориться в сознании читательницы! Или - с какой же реактивной скоростью должны работать её мысли! Какими гигантскими порциями она должна заглатывать текст! Левит-Броун – это автор для медленного чтения. Для про-чтения. И не только потому, что текст настолько плотный, что сквозь него нужно продираться… Рецензент книги (см. ссылку 3) считает, что Борис Левит-Броун пишет разными «Я». Он прав, конечно. Он прав по - «звуковой форме». Ведь им подразумевается МНОГОЛИЧИЕ Левита-Броуна в различных книгах (поэзия, философия, сюжетная проза). Но почему не подразумевается очевидное – разные «Я» Бориса Левита-Броуна наиболее ярко проявлены именно «Внутри х/б»?! Как же этого не увидеть???.. Однако в любом случае понадобится переобъяснение. Наверное, так делают всегда – переобъясняют, если что-то не ясно, и тогда становится всё понятно, Всё ясно. Однако как переобъяснить то, что создается через серию контекстных «за- и в -печатленных определений» высказано через «вы-мышлено» в особой разновидности конструкционно-славянского языка? Как перевести с него на современный русский «зеркальный психологизм», изнутри объясняющий внутреннее, как будто туда поместили многогранное зеркало, разбитое на мелкие кусочки, в каждом из которых микрофабула. «Всё это он рассказывал Юре, сидя на гладильном столе в бытовке и отражаясь в зеркале, в котором я брился». Две временные формы в одном предложении. Три действующих лица. Четыре действия!!! Одно предложение – одно! «Он прав, проза умирает». Он прав, потому что он сказал себе «он прав». «Я маятник себе…» Он с этого начал впечатление, попавшее под печатный станок. И представил печать впечатлений. «Со мной происходило, но без меня». И может, от этого текст сам по себе получился контекстным! Контекст стал фабульным! Это удивительно! И то, что обычно параллельной тонкой смысловой ленточкой сознания читателя вьётся вслед символьному авторскому тексту, - в «текстстихии» Бориса Левита-Броуна становится прямым описанием. Особенно очевидно это становится когда фабульное и контекстное подается в одном предложении: «И был у неё прохладный цементный пол, и толстый кишечник радиаторов, севших на стену». Причем грош цена была бы метафоре, где радиатор – это кишечник. Но автор переводит эту метафору в описание психологического состояния героя. Красота и религия, вера и любовь - как сопоставляемое, но не сочетаемое, как разности и как единство вплетены в сюжет откровенными лозунгами: «Дай нам…потому что мы верим, что – любовь… потому что это – любовь…потому что любовь – это то, во что верят». И вместе с тем – «…бестолковая затея – надвигаться на смысл!» Одушевлено всё. И на фоне этого «все» кажется, что человек одушевлен в меньшей степени (что в произведении об армии не удивляет нисколько): «окна завтракали», «зонтик сошел вместе с нанятой мамой», «полюбила моя память», «утро пнуло», «маляр-рассвет», «наплакавшийся майский день», «кучки налысо стриженных со свежеезатравленными глазами» … На этом переходе все и построено: когда одушевленное переходит в материальное, уже ранее, впрочем, одушевившееся, порождая душевное… И «…размеренная долгопись сосредоточенной наивности покинула вместе с детской верой… И скоропись пришла, чтобы успеть… я желаю успеть и превращаю скоропись в мгновеннопись – дикий обреченный моментализм…», - можно сказать, что это из авторского предисловия. Почему «можно сказать»? Потому что для Левит-Броуна, кажется, не существует «пред-словия», но, видимо, существует «пре-текст»… Хотя сам он утверждает, что «есть только текст». Кто как не здешний читатель знает, что книги разные бывают. Пустых много. Никчемности полно. А эта принесла в мир особое. Добро какое-то принесла. Но такое добро, которое вызвано тем, что человек может понять – зачем оно, добро это. И пусть эта особая форма литературного добра станет доступной многим… Хотя, конечно же, этого не произойдет…
Особенность фабульного перехода в контекст (избранные примеры лишь из начала произведения)
23-летнего женатого человека забирают в Советскую Армию
Везут его к месту службы
Где его встречают
[1] Талантливейший автор-космополит. Сильнейший прозаик. Как поэт авторам этого материала не близок, хотя в своем творчестве выделяет именно поэзию. Редкой для современности глубины публицист, уникальный философ, проповедующий христианскую мораль, художник-эротографик, джаз-сингер. Родился в Киеве, служил на Дальнем Востоке, жил в СССР искусствоведом, автотуристом бежал в Германию, переселился эмигрантом в Италию. Недавно и, скорее всего, надолго, пишущим человеком поселился в Москве. Может, «снова навсегда». Любимый поэт - Георгий Иванов. Высоко ставит философию Николая Бердяева и мистическую многослойность Андрея Платонова. Ценит литературное мастерство Михаила Жванецкого, полагая, что его проза должна рассматриваться как мощный новаторский литературный инструмент. Утверждает, что похотлив по природе, поэтому - «моя забота – Бог», - говорит он… «еврей из Киева, да ещё и под зонтиком лысины»… J
[2] В этой серии вышли книги Михаила Зарецкого (Израиль), Александра Зимина (Германия), Музы Извековой (Германия), Майкла Коровкина (Италия), Анатолия Ливри (Франция), Анны Малаховской (Австрия), Эльвиры Мовчан (Греция), Владимира Соловьева (США), Елены Юдковской (Нидерланды) и других, а также сборник «О ничтожестве литературы русской» (сост .и вступ. слово С.Гайер), [3] См. В.Сердюченко. Книга о страхе и власти. – Книжное обозрение, 2004, 29 ноября.
* * * |
||||||||||||||||||||||
Денис Ступников http://www.pravaya.ru/idea/20/5940?print=1 Армия как машина для жития
(Борис Левит-Броун. Внутри Х/Б) Борис Левит-Броун – ярко выраженный творец возрожденческого типа. Подобно Леонардо Да Винчи он гармонизировал и синхронизировал в себе самые разнообразные креативные устремления, не возведя в абсолют ни одно из них
Борис Левит-Броун – ярко выраженный творец возрожденческого типа. Подобно Леонардо Да Винчи он гармонизировал и синхронизировал в себе самые разнообразные креативные устремления, не возведя в абсолют ни одно из них. Несмотря на свою благоприятную культурную среду и явную информационную избыточность, XX век принёс не так уж и много подобных творцов. А наиболее выдающихся из них можно пересчитать по пальцам одной руки. Это поэт, авиатор и скульптор Николай Бруни; религиозный мыслитель, математик и химик Павел Флоренский; виртуозный пианист, евразийский мистик, мастер перфомансов и саркастический политик Сергей Курёхин…
Что же до Бориса Левит-Броуна, то он удачным образом совместил в себе таланты писателя, художника графика, лирического поэта, джазового музыканта и христианского философа. Вторая книга прозы – роман «Внутри Х/Б», над которым автор работал с 1989 по 2004 год – подчёркнуто автобиографична. Сосредоточенность на собственном «я» – одна из определяющих черт сочинителей современной прозы. В этом русле творит и несгибаемый денди Эдуард Лимонов, и богемный католик Илья Стогов, и Павел Перец – бывший алкоголик, нашедший утешение не только в сочинительстве книг, но и в занятии тяжёлой атлетикой.
С одной стороны, Левит-Броун принимает эти правила игры, с другой – максимально дистанцируется от присущей всем вышеназванным авторам фотографичности и фактографичности. Свою феноменальную и феноменологическую скоропись о неприкрытом импрессионизме армейских будней он сравнивает с неуловимыми трескающимися гранями расплавленного алмаза. И действительно, в романе «Внутри Х/Б» автор постоянно балансирует на неуловимой грани между лютым цинизмом и всепоглощающим романтизмом, остервенелым озлоблением и спасительным практицизмом, безудержным богохульством и истовой верой.
У романа Левит-Броуна уже обнаружился своеобразный литературный предшественник – монопьеса калининградского драматурга Евгения Гришковца «Как Я Съел Собаку». Сходство этих произведений действительно уникально. И та, и другая книга повествует о непрекращающемся ужасе службы в советской армии. Методы нарратива тоже предельно идентичны: оба прозаика предпочитают надрывное сентиментальное письмо, где хронологические события нарочито перетасованы и предельно замутнены, а конкретные деяния героев совершенно теряются под грудой субъективных и сбивчивых лирических отступлений. Левит-Броун и Гришковец схожи даже в деталях: обоих главных героев командование отправляет служить на Дальний Восток; всё время им приходится исполнять абсурдные и жуткие полуязыческие армейские ритуалы, на фоне которых непрерывно разносится косноязычная матерная ругань командного состава. Поразительные совпадения наблюдаются и в «саундтреках» названных книг. Если аудиоверсия пьесы Гришковца озвучена композицией группы «Мегаполис» «Звёздочка» и музыкой Генделя, то Левит-Броун поминает в своём романе песню «Звёздочка моя ясная» и всё того же Генделя!!
Однако в мировоззренческом плане оба писателя оказываются полными антиподами. Примоднённый Гришковец в принципе равнодушен к понятиям Бога и Родины. Не удивительно, что в его пьесе в финале верх берут панические и пораженческие настроения. В ходе пьесы автор намекает, что проявлял себя в армии не лучшим образом, и малодушно предлагает вычеркнуть все три года службы из своей биографии, мотивируя это тем, что тогда он был совсем другим человеком, который давно уже умер. Герой же Левит-Броуна относится к себе с максимальной долей иронии, постоянно потешаясь над своим «еврейством» и «интеллигентностью». Это спасительное юродство и позволяет ему остаться самим собой, даже в ситуации максимального искушения – когда он вдруг возвышается над своими сослуживцами.
К тому же именно в армии главное действующее лицо романа «Внутри Х/Б» впервые начинает чувствовать истинность категорий Родины и Бога. Несмотря на то, что герой книги Левит-Броуна навязчиво именует себя «ненужным патриотом», он только на Дальнем Востоке ощущает, что слово Родина пишется с прописной буквы. Сложную и деликатную эволюцию на протяжении всего романа претерпевают и религиозные воззрения героя. Отсутствие какой бы то ни было веры в сверхъестественное сменяется нутряным ропотом на Господа, а позже на смену приходит чувство смирения. Опираясь на сентенцию архитектора Ле-Корбюзье «дом – машина для жилья», писатель выводит новую формулу: «Армия – машина для жития». Именно в годы военной службы герой (пусть и в максимально грубой форме) получает первые уроки метафизики. Так что магистральная символика собаки получает у Гришковца и Левит-Броуна абсолютно противоположные значения. Первый заставляет своего героя съесть собаку, деля трапезу с корейским сослуживцем (материализация метафоры «он давно собаку съел» в смысле приобретения грубого бессмысленного опыта). Второй объявляет найденную «внутри Х/Б» собаку символом преданности Божественному провидению и знаком душевной нежности. Не зря же Левит-Броун закономерным образом приходит к антитезе чувственной любви-благо-дарности духовной любви-благо-дарению.
|
||||||||||||||||||||||
Пригласительный на презентацию романа "ВНУТРИ Х/Б", состоявшуюся 2-го декабря 2005 года в пресс-центре книжной выставки NONFICTION.
* * *
КНИГА О СТРАХЕ И ВЛАСТИ Валерий Сердюченко «Стучали сапоги, неуспетые надеть. И мы боролись друг с другом на этом коротком крестном пути, стремились подставить другого под несчастливую долю последнего» - это в казарме совершается «подъем». «Я замахнулся красиво, как матрос на картине Дейнеки» - а это рядовой Левит-Броун впервые взял в руки кайло. Борис Левит-Броун, поэт, прозаик, религиозный философ, художник: автор пяти поэтических сборников, романа о любви, двух религиозно-философских книг и… альбома эротической графики, уже известен читателям «КО»! В ноябре 2004 г., в издательстве «Алетейя» СПб, вышел в свет его новый роман «Внутри Х/Б»
Хочется начать в духе Достоевского – «Широк, слишком широк Борис Левит-Броун, я бы сузил». Помните, князь Мышкин был известен тем, что умел писать разными почерками? Борис Левит-Броун пишет разными «Я». Если бы не его имя на обложках, с трудом верилось бы, что такие книги, как "Рама судьбы" - собрание христианских религиозно-философских текстов; «…ЧЕГО ЖЕ БОЛЕ?» - лирико-эпистолярный роман с явными инклинациями к полигамии; и наконец «Внутри Х/Б» - повесть о «хождении в солдаты», написаны одной и той же рукой. Итак – «хождение в солдаты». Дрожь охватывает от мартиролога униженийи надругательств, которые разгребает герой романа от подъёма до отбоя и от отбоя до подъема два года подряд. Однако «Внутри Х/Б» – не сухая хроника, а лирический дневник. Об этом и подзаголовок свидетельствует: "Впечатление". Немного манерно? Пожалуй. Но жанровая суть передана абсолютно точно. Автор этой статьи тоже отдал армии часть жизни. Поэтому, читая «Внутри Х/Б», пристрастно проверял роман на фактографическую точность, но так и не смог придраться ни разу (а как хотелось!). У Левита-Броуна поразительная, просто-таки иезуитская память, позволяющая ему вернуться на десятилетия вспять и не просто вспомнить, пережить вновь всё до мелочей. И всё-таки жанр романа - "лирический дневник", хотя мы не ошиблись бы, назвав его безжалостным путеводителем по армейскому быту. Первая часть романа даже строится, как расписание: "Подъём", "Зарядка", "Завтрак", "Политзанятия". Оказавшись в армии в необычно позднем возрасте, автор остро чувствует душевное смятение восемнадцатилетнего мальчика, в одночасье рухнувшего из уютной «гражданки» в царство окриков и пинков: «Он оглох от стучащего в висках собственного страха. Он уже второй день в батальоне. Он не знает как жить. Он не верит в жизнь, в наступающий вечер. Его каждый шаг – боль в непритертой кирзовости, в бездарно намотанных портянках, в предчувствии очередного сержантского пинка». Роман буквально звенит строевыми командами, уставными формулировками, казарменным жаргоном. А ещё он звенит пронзительной нотой душевного несогласия и анафемой всему армейскому распорядку. Призывник, новобранец, курсант, наконец, сержант, – Левит-Броун чувствует себя одинаково отвратительно во всех этих ипостасях. Он явно неармейский. Есть такие люди. Армия этого не понимает. И не должна понимать, ей не до того. Просто армия не должна быть всеобщей. Роман «Внутри Х/Б» так остро звучит сегодня не только потому, что блестяще художествен, но ещё и потому, что в России до сих пор не решена жгучая проблема армии. Для кого-то она – «Голгофа». Для меня – оптимум человеческого существования. Шесть лет, проведённые в армии, – счастливейшее время моей жизни. Мне нравилось ходить строем, нравилось быть и жить как все, а не обособленно, как какой-то Чайлд-Гарольд или Фауст. "Ты полковник – я дурак, я полковник – ты дурак" – мудрей не придумаешь. Ну разве это не очевидно? Видимо не для всех. Есть и Чайлд-Гарольды… есть и Фаусты, и чтобы жизнь не стала сплошной казармой, надо это открыто признать, как открыто признаёт свои «особенности» автор романа. Заглянем вовнутрь "Х/Б". Просто поразительно, какими скорпионами и тарантулами наполнено это пространство. Жалят, они, разумеется, только хозяина этого "Х/Б", но – внимание! Иногда, – с нашей точки зрения (а иногда и с авторской!) – поделом. Чего стоят, например, такие признания: «Я взялся писать про армию, не видя и близко ничьих бед, кроме своих. Это и есть моя правда без риторики», или «Может, каждый защищается от жизни как может – кто лопатой, кто шариковой ручкой? Но тогда за что они не любили меня? А впрочем, за что я не любил их?» Или, например, такое размышление: «Меня Клинов не любил. Он порицал меня этически, не разумея отлынивания из ряда. Его душа знала милосердие, но не знала выкрутас. И курсантом не любил, и потом, когда я остался на их плечах бесполезным сержантом. А мне и трудно возразить. За что было любить пришедшего служить со всеми, но не желавшего служить как все? В людях неумираемо живет чувство коллективной участи, коллективного протеста и коллективного смирения. Несмирённость одного они понимают как вызов, как несмирность, как нежелание разделить. И называют это поиском лёгких путей. Правильно называют!» «Внутри Х/Б» – роман не только о жестоких армейских буднях и томительных подсчетах: «сколько там еще дней до приказа?». Левит-Броун написал книгу о Страхе и Власти, ибо познал и беспредел курсантского страха и беспредел сержантской власти. Это книга о том, как страх и власть затягивают жизнь в чудовищный узел абсурда. Армия (как, видимо, и тюрьма) нередко обнажает, увы! худшее в человеке. Заурядный хулиган, получивший сержантские лычки, а вместе с ними и неограниченную власть над своим подразделением, – уже готовый монстр. Система функционирует на подчинении, подчинение вбито гвоздём страха в глухую стенку власти. «Самыми жестокими были только что получившие власть» – это о свежеиспеченных сержантах, еще вчера немо глотавших пинки и зуботычины от «стариков». Так воспроизводит себя система. Эстетически книга отшлифована до блеска. В ней нет лишних слов. Темп стремителен, монтаж эпизодов остро кинематографичен, язык метафоричен до фантастичности (о языке этого романа надо говорить отдельно!). Всему нашлось место: и аскетическому быту, и потоку сознания, и острым психологическим портретам, и истории в истории, и конечно же – как, впрочем, всегда у Левита-Броуна – обжигающей, магматической эротике. Некоторые страницы написаны как стихотворения в прозе, что ещё больше сжимает пружину внутреннего конфликта личности и среды. «Внутри Х/Б» – страшная, достоверная и красивая книга. Но, возможно, самое удивительное её свойство, это грусть и даже ностальгия по армии, каким-то парадоксальным образом пробивающаяся сквозь жестокую правду неприятия.
* * * *
|
||||||||||||||||||||||
|
||||||||||||||||||||||
|
||||||||||||||||||||||
| далее | ||||||||||||||||||||||
